Эстетическая программа в жанре путевого очерка: «Путешествие по Гарцу» Генриха Гейне

Раздел: Зарубежная журналистика

В статье первая из «Путевых картин» Генриха Гейне – знаменитое «Путешествие по Гарцу» - рассматривается не как социально-политическая декларация, но прежде всего как эстетический манифест, в котором отразился разрыв с абстрактным, метафизическим и претендующим на «объективность» мышлением 18 века. В своей эстетической программе Гейне предлагает новаторские, романтические методы изображения действительности, среди которых - моделирование художественного образа, процессуальность описаний, гиперболизация, развернутые метафоры, постоянное чередование образа и рефлексии.

“Путешествие по Гарцу” — первая и, пожалуй, самая знамени­тая из “Путевых картин” Генриха Гейне — формально относится к жанру, который лишь в предромантическую эпоху начал, следуя путем Стерна, осваивать территорию художественной литературы. Ранее он выполнял скорее прикладные задачи, оставаясь за грани­цами беллетристики. В период романтизма двойственная природа “путевых очерков”, полулитературного — полупублицистического, полухудожественного — полудокументального жанра, вызвала интерес самых талантливых художников. Стараниями Байрона и Ирвинга, Андерсена и Нерваля, Пушкина и Мериме путевые за­метки окончательно завоевали гражданство в царстве литературы, обретя недостающую им универсальность. “Путешествие по Гар­цу”, впервые опубликованное зимой 1826 г. в выпусках журнала “Gesellschafter”, явилось самым ярким первенцем универсальных, насквозь художественных “путевых очерков” и произвело настоя­щую сенсацию. Для нас вдвойне интересно, что молодой поэт-романтик заявил о себе в прозаическом формате, сохранившем свою техническую, документальную подоснову и, если следовать стереотипным представлениям о романтизме, крайне невыгодном для романтического художника. Естественно, путешественник бо­лее прочно привязан к непосредственным наблюдениям, чем сочинитель-беллетрист. Станции маршрута, их порядок, геогра­фические реалии, эпизоды, случившиеся в дороге, задают естест­венные границы его творческого произвола, не позволяя свободно подменять чувственное, опытное познание — воображением, в чем не раз упрекали романтиков. Заметим также, что Гейне взял за основу достаточно обыденный, неброский материал, ибо шести­дневный пеший поход по среднегорью и мелким городкам цент­ральной Германии был начисто лишен какой-либо экзотики — южного, восточного и вообще дикого стихийного колорита. Более того, в “Путешествии по Гарцу” мы не обнаружим и явных следов драматизации, будь то исключительный герой, острый конфликт, резкие сюжетные повороты, исключительные обстоятельства. Тем любопытнее проследить, как молодой поэт, не прибегая к псевдоромантическим эффектам, “романтизирует” свои путевые наблюдения¹, как на фундаменте маргинального, полудокументального жанра “путевых заметок” вырастают ошеломившие публику нова­торские “путевые картины”.

0 том, что фактическая основа путешествия подверглась ради­кальной творческой переработке, свидетельствует и сознательная фальсификация времени (Гейне перенес свою прогулку из осени в весну), и выпадение узловой станции всего маршрута, задуманно­го как паломничество в Веймар — теперь же вершиной пути, в прямом и переносном смысле, сделалась пьяная сходка на Броке­не, а об аудиенции у Гете напоминает лишь фраза о городке, изда­ли величественном, а вблизи — захолустном: “Но так уж всегда бывает, когда разглядишь знаменитость поближе”. Традиционно считается, что Гейне использовал жанровую основу “путевых за­меток” для приготовления остроумного политического памфлета², что подтверждает и тематика последующих, куда более политизи­рованных “картин”. Не отрицая полемической направленности “Путешествия”, я полагаю, что политические выпады Гейне инте­грированы в спор более общего порядка, а именно в эстетическую, строго говоря — гносеологическую, полемику, которая особенно живо интересовала художников романтического лагеря. Мне пред­ставляется полезным, стряхнув налет злободневности, взглянуть на “Путешествие” как на эстетическую программу³, как на творче­ский манифест, кровно связанный с эстетическими воззрениями романтизма в целом и иенской школы в частности⁴, от которых Гейне впоследствии с жаром открещивался в статьях, до конца жизни храня им верность в своей творческой практике⁵. Ниже я постараюсь выделить объект полемики — прежде всего те гносео­логические установки рационализма, на которые обращена крити­ка Гейне (“негативная программа”), а затем обрисовать альтерна­тивные методы познания, которые предлагает молодой поэт (“конструктивная программа”).

Негативная программа

Пусть не удивляет читателя тот пыл, с которым Гейне с первых же строк обрушился на современную ему систему образования — сначала на университет, затем и на школу, консервативные оплоты схоластической метафизики: сквозной темой путешествия с полным правом можно назвать искажение, и в конечном итоге — профана­цию познавательного процесса. Виной тому унаследованные от рас­судительного XVIII в. установки, которые воспроизводит, вдалбли­вает в головы молодым людям современная, на редкость косная образовательная система. Гейне ведет полемику не по мелочам, но “en gros”, как рекомендовал Фридрих Шлегель; в “Путешествии по Гарцу” она фокусируется вокруг трех наиболее неприемлемых для романтизма гносеологических установок просвещенческого рационализма: мы говорим о примате аналитического над синтети­ческим (1), объективного над субъективным (2) и умозрительного над чувственным (3). Будучи, как и многие художники романтического склада, прирожденным диалектиком, Гейне остро чувствовал дис­пропорции, перекосы — и восставал против них. Не отрекаясь ни от аналитического мышления, ни от объективистского стремления к полноте, ни от абстрагирования, он разоблачал их угрозы лишь постольку, поскольку они вторгались на чужую территорию, под­меняли собою противоположное начало, тем самым парализуя по­знавательный процесс.

1. На образном уровне доминирование аналитических операций над синтетическими отражается в дискретности, раздельности, ра­зорванности. Эта линия заявлена уже в самых первых строках его поэтического эпиграфа: “Фраки черные, чулочки, / белоснежные манжеты / Только речи и объятья / Жарким сердцем не согреты”. Когда единый органический центр парализован, когда центро­стремительная сила сошла на нет, организм грозит распасться на составные части. Мы не раз встретим у Гейне такого рода дробные описания: убежденный рационалист доктор Саул Ашер, например, состоит из сюртука, трости, ножек, глазниц и рта, напоминающих геометрические фигуры. Приказчик, еще менее симпатичный по­эту персонаж, одет в двадцать пять жилетов с золотыми печатками, перстнями, булавками. Дробностью поражена, разумеется, и умст­венная деятельность: в юридическом сне преподаватели достают из закромов “системки”, “гипотезки”, “пунктики”, “определения”, “разграничения” и другие “выкидыши из головы”. От юристов мало отличается хозяин гостиницы, который каждого путешест­венника подвергает одним и тем же расспросам в заведенном по­рядке: кто? что? где? каким образом? зачем? По мысли Гейне, мно­жественность, возникающая при безудержном обособлении, мешает нам распознать характер явлений. Подобно видам с вер­шины Гарца, где “все кажется лишь резко вычерченной, ярко рас­крашенной географической картой; нигде взор не радуют особенно красивые виды”, неплодотворными оказываются и труды “немец­ких компиляторов: из-за той добросовестной точности, с какой мы хотим передать решительно все, мы никогда не можем дать что-нибудь одно во всей его красоте”. (В другом месте он сетует, что, став взрослыми, мы “интересуемся исключительно частностями”.)

В доказательство Гейне, по своему обыкновению, сталкивает радикально обособленное понятие с чувственным феноменом, чей принцип действия явно находится за пределами понятия (вспом­ним план научной работы о женских ногах, разбитый на следую­щие разделы: о ногах вообще, о ногах у древних, о ногах слонов, о ногах геттингенок). Более того, когда все силы брошены на обособ­ление, в классификации теряется система и нарастает хаос⁶; Гейне блестяще пародирует детальные классификации, в которых погре­бена всякая логическая связь: “пуделя, диссертации, прачки, жа­реные голуби, профессорские кареты, головки для трубок, гофраты, юстицраты, профессора, пробелы...” или “жители Геттингена делятся на студентов, профессоров, филистеров и скотов”. Дваж­ды молодой поэт созерцает во сне торжество юристов (своеобраз­ный апофеоз рационализма), и оба раза праздник завершается стихийным взрывом (гром и молния, литавры, тамтамы, огненный дождь / гам и крик, безумцы, ревущие точно в доме умалишенных, неистовый хаос). Гейне — далеко не единственный из романтиков — предупреждал, что, оттачивая аналитические операции в ущерб синтетическим, рационалисты открывают ворота хаосу: раздроб­ленный на мельчайшие частицы мир, в котором ослаблены внут­ренние связи, легко распадается на первоэлементы.

2. Другим крупным изъяном современного, просветительского мышления Гейне считает примат объективного над субъективным, иначе говоря, стремление открепить воспринимаемый мир от на­блюдающего субъекта, сконцентрироваться на неких константах, не зависимых ни от характера субъекта, ни от контекста наблюде­ния. Ярчайший тому пример — всеобщее преклонение перед циф­рой, эталоном объективного знания. Сам путешественник не до­веряет статистике и относится к ней пренебрежительно⁷ начиная с первых же строк, с Геттингена, где поэт насчитал 999 домашних очагов и четыре сословия (сходным образом он презентует местечко Остероде: “В этом городе столько-то домов и столько-то жителей”), линия эта продолжается в издевательском споре с восторженным националистом из Грайфсвальда о том, что Германию надо поде­лить не на 33 округа, а на 48 — для большей систематичности, в характеристике доктора Ашера, чей рот образовывал “два угла в двадцать два с половиной градуса”, рассуждениях о цветке, кото­рый проезжий чиновник отнес к восьмому разряду, и, наконец, иронической похвале “современному писателю, его высокородию господину Ниману, составившему путеводитель по Гарцу, где он с похвальным усердием и точными цифровыми данными сообщает о высоте гор, отклонениях магнитной стрелки, задолженности го­родов и т.п.” Разумеется, Гейне сообщает нам статистические све­дения (например, дату смерти человека, первым приготовившего сельдь особого копчения) именно тогда, когда объективированные параметры оказываются наименее информативными. С точки зре­ния романтиков, которую разделяет и современная педагогика, “открепленные” от субъекта внешние сведения, не встроенные во внутренний опыт, проходят мимо нас, не участвуют в познаватель­ном процессе. Без перевода внешнего плана во внутренний позна­ние останавливается: “И вот мы уже взрослые, самостоятельные люди; мы часто меняем квартиры, служанка <...> переставляет по своему усмотрению мебель, которая мало нас интересует, — ибо она или только что куплена, или принадлежит сегодня одному, завтра другому; даже одежда наша остается чужой для нас... и она никогда не сохраняет связи с нашей внутренней и внешней био­графией”.

Полемизируя с объективизмом, Гейне подчеркивает статич­ность, твердость, формальность, гладкость, закрытость как “объек­тивного” мира, так и самих “объективных” наблюдателей. Этот лейтмотив также заявлен уже в поэтическом эпиграфе: “гладкие залы”, “гладкие господа и дамы”, (в русском переводе — прили­занные дамы и лощеные мужчины) и подхвачен в описаниях про­фессоров, которые “остаются на месте среди всеобщего движения, подобно египетским пирамидам, с той разницей, что в университет­ских пирамидах не таится никакой мудрости”, “сухой, как подошва” академической пищи, “геометрического” доктора Ашера, который “казался воплощением прямой линии”, упитанного госларского обывателя, чье лицо лоснится и блестит, словно его отполировали. Как и в случае с аналитикой, диктат объективного, призванный рафинировать познание, на деле опускает и познаваемый мир, и самого познающего субъекта на более примитивную ступень — в царство механики или неорганической, каменной природы.

3. Пожалуй, наиболее активное неприятие у молодого Гейне, натуры исключительно восприимчивой и стихийного сенсуалиста, вызывает унаследованный рационализмом от средневековой схо­ластики примат умозрительного знания над чувственным опытом. Романтиков тревожило, что знания отрываются от ощущений и начинают подменять собой чувственный опыт, превращаясь в гер­метичную систему, которая ссылается не на жизнь, а на себя саму. Главным рассадником дистиллированной мудрости является уни­верситетский городок — в нем предметы буквально утрачивают вкус, цвет и запах. У академического суда маячат кляузники “с грязными лицами и белыми прошениями”, студентов опутыва­ет “серая паутина” юридической казуистики, их рацион — это “безвкусная академическая пища”, треска без соли и протухшая капуста. Гейне и на сей раз наносит удар, сталкивая объект крити­ки с его антиподом, умозрительное познание с чувственностью.

Вот характерное описание школьной перемены в Клаустале: “дети весело выбегали из школы. Славные мальчики, почти все красно­щекие, голубоглазые, с волосами, как лен, они прыгали и резви­лись, пробуждая во мне грустно-веселые воспоминания о том, как некогда я сам, будучи таким же малышом в дюссельдорфской затхло-католической монастырской школе, бывало, целое утро просиживал на деревянной скамье и принужден был терпеть такую же уйму латыни, побоев и географии”. В дальнейшем комический эффект возникает постольку, поскольку умозрительное посягает на место чувственного и тщится его подменить. Об этом мечтает геттингенский ученый, который в своих грезах “бродит в прекрас­ном саду, где на клумбах растут только белые, исписанные цитата­ми бумажки”. Столь же абсурдна попытка доктора Ашера логиче­скими доводами постулировать или отменять свои восприятия (явный выпад в адрес кантовских “априорных синтетических суж­дений”). Покойный “доктор Разум”, явившись в виде призрака, отрицает существование привидений, поскольку его нельзя логи­чески обосновать, и в пылу доказательства случайно достает из кармана вместо золотых часов горсть червей. Гейне не без причин обрушивается на бюргеров, оставивших записи в брокенской книге: “Во дворце принца Паллагонии нет такой безвкусицы, как в этой книге, где акцизные сборщики блистают заплесневелыми благо­родными чувствами, конторские юноши упражняются в патетиче­ских излияниях, старогерманские дилетанты от революции жонгли­руют банальностями”. Поэта возмущает вовсе не вторжение дилетантов в храм искусства, а их нечувствительность к непосред­ственным, живым картинам природы, которые отступают перед прочно укоренившимися в сознании клише. По сути дела, не от­личаются от филистеров и экзальтированные юноши в брокенской гостинице, которые выплескивают целую обойму псевдоромантических “ночных” видений, открыв по ошибке вместо окна дверцу платяного шкафа. Глаз у них замылен, стереотипы опережают и искажают индивидуальный опыт. Гейне подозревает здесь неправ­ду, фальсификацию. Этот лейтмотив также заявлен в стихотвор­ном эпиграфе: “ваши лживые печали / мне до смерти надоели”.

Конструктивная программа

Ниспровержением косных установок Гейне не ограничивается. Подобно тому, как в известной оде Шелли западный ветер, “тво­рец и разрушитель”, срывал верхние пласты почвы, чтобы засеять ее семенами, Гейне взрывает стереотипы, чтобы раскрепостить дух познания. За критическим градом исследователи не всегда замеча­ют масштабную конструктивную программу, которую предложил молодой поэт, программу возвращения к диалектике, к свободному игровому колебанию между полюсами. Созидательная стратегия Гейне не отменяет противоположности анализа и синтеза, объек­тивного и субъективного, умозрительного и чувственного, однако он пересматривает характер отношений в каждой оппозиции. Вза­мен бесплодной субординации он предлагает варианты равно­правного взаимодействия контрастных начал. Ниже я хотел бы рассмотреть три вида операций, которые восстанавливают живую связь между делением и слиянием, между объективным “ядром” и субъективными “вариациями”, между непосредственным чув­ственным восприятием и рефлексией. Первый из них — метафоризация (1), понимаемая в широком смысле слова, как установление аналогии между образами или образными планами⁸; она причаст­на и к синтезу, и к анализу, поскольку стягивает два различных предмета в единый образ, не стирая полностью границу между ними. Второй художественный прием, точнее, комплекс приемов — это моделирование (2), т.е. преднамеренная трансформация объек­та или же самого субъекта; моделирование позволяет составить “объективную”, полную картину из субъективных вариаций, зави­симых от контекста наблюдения, и включить в нее динамические, переменные характеристики объекта. Наконец, третьим конструк­тивным приемом является параллелизм изображения и рефлексии (3), который задает основу для равноправного чередования поэзии и философии, умозрительных и живописных фрагментов.

1. Трудно не заметить, что образный строй “Путешествия по Гарцу” отличает густая метафоричность, характерная скорее для поэзии, чем для прозы. Нарекая свой цикл “путевыми картина­ми”, Гейне сознательно дистанцировался от информативного и фактографического жанра путевых заметок. Помимо того, что описания здесь по преимуществу метафоричны, “Путешествие” пронизывает система лейтмотивов, сближая его с поэмой. Почву ассоциативного мышления образует острая восприимчивость, спонтанность восприятия, то самое “чистое золото созерцания”, которое наравне с детьми сохранил и молодой поэт. Часто он рас­пространяет тот чувственный признак, который первым бросился ему в глаза, например форму или краску, на предмет как таковой: “Господин был весь в зеленом, даже очки у него были зеленые” — далее Гейне называет его: “зеленый господин”. Образ спутницы зеленого господина также строится вокруг доминанты — дама ли­шена объема, она плоская или даже вогнутая — тощая, лицо — “сплошной рот от уха до уха”, “грудь безотрадно плоская”, фигура у нее “вываренная”. Описания доктора Ашера — насквозь геомет­рического, с его прямыми линиями, углами, диаметрами, или со­седа по гостиничному номеру (“долговязый рвотный порошок в коричневом сюртуке”) тоже отталкиваются от спонтанного чув­ственного импульса, от броской детали, которая экстраполируется на весь объект.

В общем правиле ценность метафоры тем выше, чем больше расстояние между звеньями, которые поэт сопрягает. Романтики любили, в частности, операцию распространения и свертывания, в терминах Новалиса — потенцирование и логарифмирование. Гейне активно использует в своих сравнениях и ход вниз — лога­рифмирование: императоры, как зажаренные педели (это сопо­ставление жители и власти Гослара официально простили ему лишь сорок лет назад), ангелы изучают, сидя перед господом, генерал-бас, солнце засияло: “Доброго подъема!”, Брокен при­крывает лысину белым колпаком тумана; и ход вверх — потенци­рование: профессора как египетские пирамиды, разгульные сту­денты — раушенвассерские рыцари, “в моем желудке было так же пустынно, как в госларской церкви св. Стефана”, экзальтирован­ные студенты — Аполлон и Адонис, студенческие драки — крова­вые поля сражений, грудь дамы — безотрадно плоская, как Люнебургская степь, у другой вздыбленная грудь, огражденная крахмальным кружевом и зубчатыми фестончиками, напоминает крепость с башенками и бастионами. В последнем случае сопо­ставление разрастается до масштабов развернутой метафоры, по­средством которой художник соединяет друг с другом два образ­ных комплекса, например брокенскую гостиницу и стилизованный Восток: “вместе с аравийским напитком по моим жилам заструился жаркий Восток, меня овеяло благоуханием восточных роз, ...сту­денты превратились в верблюдов, служанки из дома на Брокене... — в гурий, носы филистеров — в минареты и т.д.” Сходным образом Гейне превратил пастушка с его овцами и коровами, дружески раз­делившего с путником свою трапезу, в короля, окруженного при­дворными:

Пастушок — король счастливый.

Холм зеленый — чем не трон?

Ясным солнцем, как короной,

По утрам увенчан он.

Блеют льстивые овечки,

Словно сонм придворных дам.

Как гофмаршалы, телята Гордо бродят тут и там...

Особого художественного мастерства требует развернутая мета­фора, в которой автор сознательно затушевывает границу между планами: «Иные даже утверждают, что г