В.Г. Белинский vs С.П. Шевырев: Реализация конфронтационной стратегии в журнальной полемике (1836 год)

Скачать статью
Прохорова И.Е.

кандидат филологических наук, доцент кафедры истории русской литературы и журналистики факультета журналистики МГУ имени М. В. Ломоносова, г. Москва, Россия

e-mail: ieprokhorova@mail.ru

Раздел: История журналистики

Статья обнаруживает новые подходы к анализу публицистического наследия В.Г. Белинского и С.П. Шевырева, основанные на современных представлениях о различных типах полемических стратегий — диалогового и конфронтационного. Детальное рассмотрение суждений Шевырева параллельно с откликами на них «неистового Виссариона» показывает его неготовность к толерантному конструктивному диалогу даже c потенциальным союзником (например, в противостоянии «торговому направлению»). Автор предлагает отказаться от принятого в истории русской критики и журналистики апологетического отношения к Белинскому как полемисту с демократическими взглядами, что отнюдь не означает отрицания действительных заслуг этого классика русской критики и журналистики.

Ключевые слова: В.Г. Белинский, С.П. Шевырев, журнальная полемика, конфронтационная/диалоговая стратегия, консерватизм, «светскость», «торговое направление»

Как нам уже доводилось отмечать, первые же полемические вы­ступления В.Г. Белинского против С.П. Шевырева в 1834—1835 годах на страницах газеты «Молва» продемонстрировали выбор молодого сотрудника изданий Н.И. Надеждина отнюдь не в пользу диалого­вой стратегии в журналистике1. Ведь истинный диалог предпола­гает анализ и оценку позиции оппонента в ее реальном масштабе, аргументированное оспаривание действительных высказываний «противника», а не собственного произвольного изложения его высказываний, установку на поиск взаимоприемлемой позиции по обсуждаемой проблеме.

В полемике с Шевыревым Белинский изначально предпочел стратегию, допускающую неточную трактовку как выдвинутых оппо­нентом конкретных тезисов, так и его общей позиции, затушевыва­ние его удач в литературно-художественной критике и настойчи­вое акцентирование неудач. Такая конфронтационная стратегия, в целом строящаяся на преувеличении разногласий с «противни­ком», наиболее энергично реализована Белинским в двух его клю­чевых публикациях в «Телескопе» в 1836 году. Это большая часть обозрения «Ничто о ничем, или Отчет г. издателю “Телескопа” за последнее полугодие (1835) русской литературы», помещенная в 4-м номере, и статья «О критике и литературных мнениях “Мо­сковского наблюдателя”» в 5-м и 6-м номерах.

Сквозным мотивом «телескопского ратования» Белинского против «Московского наблюдателя» и руководившего в нем кри­тическим отделом Шевырева стали обвинения в «аристократиз­ме», или «светскости». Последнее из синонимичных для критика понятий в статьях 1836 года употреблялось чаще. Именно в «свет­скости» он увидел основное направление журнала в целом и непо­средственно руководимого Шевыревым критического отдела, ко­торое и предопределило, с точки зрения Белинского, неуспех «Московского наблюдателя» в исполнении его цели и, более того, вредное (это читалось между строк) влияние на аудиторию и, сле­довательно, на социокультурное развитие в целом.

Впервые определения «аристократический», «светский» были применены к журналу «Московский наблюдатель», как известно, издателем «Телескопа», который в статье «Европеизм и народность в отношении к русской словесности» поддержал своего молодого сотрудника, в том числе в полемике с Шевыревым, начатой Бе­линским во время отсутствия Надеждина в Москве. Уже во 2-м но­мере «Телескопа» за 1836 год его издатель столь же иронично, но гораздо подробнее, чем Белинский в «Молве» в 1834—1835 годах, писал о главном критике журнала-конкурента. Надеждин считал, что Шевырев «судит» по «обветшалым законам» французского классицизма, «хотя и скрывает их под новыми выражениями», проповедует «какое-то аристократическое изящество», призывает литературу «говорить языком хорошего общества, держаться пар­кетного тона». «Московский наблюдатель» прямо обвинялся в ари­стократической «нетерпимости ко всему уличному, мещанскому, чисто народному», хотя (а отчасти — и в результате этого), по На­деждину, он «не унижается до полемических схваток, остерегается запальчивости и увлечения»2.

Воодушевленный высказываниями руководителя журнала, Бе­линский умело развил их, соединив с ранее выраженными им са­мим претензиями к Шевыреву. Итоговая оценка деятельности «Московского наблюдателя» в конце статьи «О критике и литера­турных мнениях...» чуть не дословно повторяет надеждинскую: «Он хлопочет не о распространении современных понятий об из­ящном; <.> он старается о распространении светскости в лите­ратуре, о введении литературного приличия, литературного обще­жития; он хочет, во что бы то ни стало, одеть нашу литературу в модный фрак и белые перчатки, ввести ее в гостиную <.>»3. Вы­бранные Белинским форматы «полугодового» обозрения (в первой статье) и развернутого постатейного разбора критического отдела «Московского наблюдателя» (во второй) позволяли не только дать обобщенную характеристику рассматриваемого журнала и его кри­тики, но и «поговорить» (с характерной для критика пространно­стью и эмоциональностью, особенно во второй статье) о конкрет­ных литературно-критических публикациях Шевырева.

Употребляя вслед за Надеждиным понятие «светскость» для определения «задушевной идеи», проповедуемой Шевыревым и на страницах «Московского наблюдателя» (как и в период его сотруд­ничества в «Молве» — на ее страницах), Белинский актуализиро­вал лишь отрицательные коннотации, связанные с этим понятием. Ю.В. Манн в комментарии к статье «О критике и литературных мнениях...» справедливо указал, что под «светскостью» ее автор подразумевал и «политический консерватизм» (хотя точнее здесь, наверно, было бы определение «сословный консерватизм», по­скольку непосредственно политические вопросы в статье не рас­сматривались), и «литературное ретроградство»4.

Бесспорно, критик имел основания писать о позиции Шевырева, да и всего редакционного кружка «Московского наблюдателя» как дворянски консервативной, к которой в середине 1830-х годов в той или иной мере тяготели многие крупнейшие литераторы, включая А.С. Пушкина и его окружение5. Но категоричная оценка Белинским этой позиции как одного из главных препятствий на пути литературно-общественного развития страны, заслуживаю­щих исключительно негативного пафоса, что отличает его статью «О критике и литературных мнениях...», явно страдала излишней категоричностью, неточностями и преувеличениями. К сожалению, их анализ по сути до сих пор остается вне поля зрения пишущих о Белинском.

В середине 1830-х годов Шевырев исходил из основополагаю­щей для консерватизма идеи стабильности общества и неприятия социальной «ломки», что для России означало сохранение корпо­ративно-монархического строя. В то же время, как и многие его единомышленники, условием стабильности он полагал эволюци­онное развитие общества при ведущей роли образованного сосло­вия — дворянства и, конечно, верховной власти, правительства. При этом устойчивость развития общества напрямую связывалась с его постепенным просвещением. Понятие о «постепенной лест­нице просвещения» программно для «Московского наблюдателя».

Особая роль дворянства в просветительской деятельности осмысливалась как обязанность и высокая миссия, исполнение которых предполагало повышенные требования к образованности самого первого сословия, а вовсе не как его монопольное право на просвещение и соответственно диктат своих предпочтений другим, в чем обвинял Шевырева Белинский. При этом Шевырев неодно­кратно весьма критично высказывался о дворянском обществе, к которому принадлежал, о «маскараде нашего света», невежествен­ного и равнодушного к просвещению6. Отсюда и его пожелание Н.В. Гоголю в статье о «Миргороде» — выйти за рамки узкого круга провинциальных героев в комических произведениях, открыть «бес­смыслицу» и в «кругу так называемом образованном», «под мод­ными головными уборами»7. Белинский в полемике с Шевыревым предпочел просто не заметить такого рода критической направ­ленности в публикациях «неприятеля».

Одним из первых в статье «О критике вообще и у нас в России» Шевырев начал писать о необходимости «русского просвещения», «своей национальной учености». И это было не просто вернопод­данническое служение утверждавшейся тогда свыше теории «офи­циальной народности»8. Проповедуя «русское просвещение», Шевырев очень ценил европейскую образованность, которой сам был причастен и которая вообще отличала лучшую часть русского дво­рянства. Заметим, что еще в 1829 году, находясь в Италии, Шевы­рев написал опубликованное в 1830 году в «Московском вестнике» (№ 4) стихотворение «Петроград», прославляющее создание Петром «чудо-града», открывшего дорогу чуждым народам, которые «Рос­сии принесли / Дань наук и плод свободы». Тогда же он советовал М.П. Погодину писать историю Петра I как «Евангелие русское», «чтобы оно врезалось во всех русских от вельможи до сапожника». Преклонение перед зачинателем европеизации России можно заме­тить и в его девизе «Будь <...> человеком по Христу, будь русским по Петру» (цит. по: Цветкова, 2008: 47). Вообще для Шевырева середины 1830-х годов характерен вдумчивый интерес к проблеме соотношения «русского» и «европейского» начал в желаемом раз­витии России и ее культуры, прежде всего словесности. Вместе с тем четкой концепции в этом отношении у него тогда еще не сложилось9.

Белинский едва ли мог знать позицию Шевырева по ключевым социокультурным проблемам в такой ее многоаспектности, слож­ности и даже противоречивости. В «телескопском ратовании» про­тив критика «Московского наблюдателя» он и вовсе неоправданно сводил ее к «светскости», якобы устремленной главным образом к сохранению в обществе и литературе «приличий», как они пони­мались дворянством. При этом вполне закономерно, что среди объявленных им неприемлемыми целей рассматриваемого журна­ла автор статьи «О критике и литературных мнениях.» выделил именно «введение литературного приличия, литературного обще­жития». Эта проблема тогда действительно активно ставилась Шевыревым и его единомышленниками, но понималась она не так, как пытался представить читателям «Телескопа» Белинский.

Для Шевырева «литературное приличие» призвано было обе­спечивать культуру «литературного общежития», цивилизованные взаимоотношения литераторов и издателей, писателей и критиков.

Это, как и «приличия» в «хорошем обществе», — ценности, по преимуществу, внесословные, вненациональные и вневременные. Ведь и принадлежность к дворянству, к «высшему обществу» для Шевырева не тождественна принадлежности к «хорошему обще­ству» и не дает автоматически права называться «благородным че­ловеком».

Понимая абсолютную ценность «литературного общежития», Шевырев соответственно выдвигал соблюдение «приличия» в сло­весности и как задачу — минимум в конкретной исторической си­туации. Например, в современной, когда «в ожидании» «истинной критики» всему «сословию» литераторов (их «совокупным усили­ям») автор «Московского наблюдателя» вменял «позаботиться, по крайней мере, о водворении в ней благородного и приличного тона»10. Правда, у самого Шевырева «приличный» тон в критиче­ских статьях иногда превращался в излишне «важный», что сам он позднее признавал «недостатком», связывая его, понятно, не со «светскостью», а, вслед за точным определением П.А. Вяземского — с привычкой говорить «с кафедры»11.

Белинский в статье «О критике и литературных мнениях.» тре­бование «литературного приличия» категорично объявил «анахро­низмом, смешным и жалким». Для критика «Телескопа» это тре­бование было аналогично почитанию поведенческих моделей определенной «касты» с ее ориентацией на устаревшие вкусы французского XVIII века и одновременно погоней за модой (отсюда образ «аббата Баттё во фраке XIX века»), «“светского” общества, где умолкает ум <...>, где притаивается чувство, боясь оскорбить приличие», и господствует пустой мадригал. Иронические выпады против намерений Шевырева одеть литературу и литераторов в «модный фрак и белые перчатки» и заменить «критику <...> ком­плиментами», недвусмысленно демонстрировали незаинтересован­ность Белинского в обсуждении «совокупными усилиями» задач и условий «литературного общежития».

Коллективному публичному обсуждению отнюдь не бесперспек­тивной идеи молодой критик «Телескопа» предпочел провозглаше­ние свободы от притязаний литературных «авторитетов» и подчи­нения «литературным приличиям», полагая идею «литературного общежития» a priori несовместимой с идеей «независимости мне­ний», «честных» и «твердых». Не случайно и в конце обозрения «Ничто о ничем.» в поддержку своего решения написать «особен­ную статью» о критике «Московского наблюдателя» Белинский привел расхожее противопоставление: «...уважение уважением, приличие приличием, а правда правдою»12.

Окончательно убедиться в «светском» направлении «Москов­ского наблюдателя» Белинскому, по его словам, помогла статья «Перечень Наблюдателя» (1836, № 1). В ней Шевырев проявил не­последовательность: сначала привел довольно спорные аргументы против обязательности постоянной библиографической информа­ции в журнале, несмотря на заинтересованность в ней аудитории (кстати, весьма остроумно охарактеризовав мотивы такого интере­са у разных типов читателей), а потом, «уступая» читательским требованиям, все же дал такую информацию. Оппонент не упустил возможности напасть на все слабые места в высказывании Шевырева, особо подчеркнув, что журнал, по его «плебейскому» пони­манию, должен служить всей массе читателей, не пренебрегая простоватыми и невежественными, которые не могут обойтись без подробных библиографических указаний журналистов13.

Однако Белинский не ограничился ироничными или откровен­но критическими комментариями по ходу пересказа бесспорно не лучшей, будто второпях написанной статьи Шевырева. Полемист язвительно предположил, что так как «библиография — дело очень хлопотное», порождающее врагов, то Шевырев «благоразумным молчанием» пытается всего этого избежать14. Так, без серьезных на то оснований15 создавалась репутация Шевырева как ленивого и трусливого журналиста.

Все это свидетельствует о том, что Белинский, даже верно выя­вив те или иные недостатки Шевырева — журналиста, трактовал их недостаточно адекватно. Негативные моменты в шевыревской позиции преувеличивались и вписывались в заранее сложившуюся в его сознании схему конфронтационной стратегии — в данном случае критику «светскости».

Повышенное внимание Белинского к борьбе со «светскостью» отчасти, вероятно, объясняется тем, что он сам не был свободен от «комплекса плебея» с его воинственно-антидворянским настроем (отсюда и предпочтение литературных «наездников без щита и герба», высказанное им в «Молве»)16. Кроме того, всегда ориенти­ровавшийся на читателя, публицист хорошо понимал, что успех в тогдашней журналистике все больше зависел как раз от той части аудитории, в которой этот «комплекс» был очень силен. Белин­ский умело реализовывал свои советы журналистам — «наклоняй­тесь до своих читателей <...> узнайте их привычки, их слабости и, соображаясь с ними, действуйте на них», данные именно в связи с анализом причин неудачи «Московского наблюдателя»17. Ан­тисветски настроенных читателей должно было привлечь «телескопское ратование» против Шевырева, действительно никогда не «наклонявшегося» до читателей (тем более воинственно-анти­дворянски настроенных).

Ярчайшим примером полемической стратегии конфронтаци­онного типа и неадекватности реакции на публикации Шевырева как потенциального союзника может служить отклик Белинского на выступления критика «Московского наблюдателя» по одной из наиболее актуальных тогда проблем социокультурного развития России — соотношения словесности и торговли.

В открывавшей прозаическую часть «Московского наблюдате­ля» статье «Словесность и торговля» (1835. № 1) Шевырев первым в русской журналистике широко поставил вопросы о пользе и опасностях, условиях и границах, настоящем и будущем взаимо­действия этих важнейших составляющих литературно-обществен­ного процесса после выхода страны на путь буржуазного развития (заметим, названные вопросы и сегодня сохраняют в России острую актуальность). Эта публикация Шевырева стала своего рода мани­фестом рождавшегося журнала.

Обсуждение вынесенной в заголовок статьи «Словесность и торговля» проблемы в общеисторическом отношении, как и непо­средственная борьба с негативными последствиями «торгового на­правления», поглощавшего тогда петербургскую журналистику (прежде всего — с «Библиотекой для чтения» Сенковского), по праву заняли важнейшее место в программе «Московского наблю­дателя». Его основателей вдохновляли задачи «истинного просве­щения» соотечественников и желание «идти навстречу поколению мыслящему», как писал Шевырев, противодействуя «неизбежным злоупотреблениям» периода «первоначального соединения лите­ратуры нашей с торговлей»18.

Первое упоминание об этой «большой статье», причем без ука­зания названия и автора, появилось по «горячим следам» ее пуб­ликации — в «Молве», в заметке по поводу выхода сборников Н.В. Гоголя «Арабески» и «Миргород». Выделив действительно не самый убедительный из шевыревских доводов против «меркан­тильного направления и торговых расчетов гг. авторов», Белин­ский подчеркнул, что не этим объясняются «неудачи вторых и тре­тьих романов». Однако следующее заявление полемиста, что «истинный талант» не может «убить <.> хорошая плата за заслу­женные труды»19, с намеком на несогласие Шевырева с данной, тогда уже банальной мыслью, обнаруживает не вполне коррект­ный способ ведения Белинским полемики. Ведь у Шевырева-то речь шла о другом — об опасности соблазна «хорошей платы» не «за заслуженные труды», а за плоды «насильственного вдохнове­ния», т.е. вдохновения продаваемого, что могло убить задатки «истинного таланта», превратить художника в «спекулятора»20.

Вообще Белинский сильно недооценил статью «Словесность и торговля», назвав «не критической, а полемической» уже в началь­ных строках развернутого отклика на нее в статье «О критике и ли­тературных мнениях.». Причем под «полемикой» в этой статье, по словам самого Белинского, подразумевалось лишь «мнение о каком-нибудь литературном предмете», которое в отличие от суж­дения в критике «опирается» не «на умозрение», а «на здравый смысл». Белинским не были оценены ни программное значение этой статьи Шевырева для «Московского наблюдателя», ни важ­ность ее безотносительно к месту публикации — как по сути пер­вой попытки всесторонне рассмотреть злободневную социокуль­турную проблему, в том числе и в философско-историческом аспекте.

Белинский увидел в выступлении автора «Московского наблю­дателя» лишь «остроумную и чрезвычайно верную характеристи­ку», «самое верное изображение современной литературы», пре­вратившейся в «промышленность» и продавшей «себя за деньги» книгопродавцу21 и в результате обреченной на гибель. Несмотря на пространные «выписки», пересказ и комментарии, идейное со­держание публикации Шевырева крайне обеднено Белинским.

В статье «Словесность и торговля», построенной в форме диалога22 (правда, без специального графического разделения «ре­плик», что затрудняло его верное прочтение), Белинский оставил незамеченными все «реплики» в защиту «торговых оборотов» в ли­тературе. Практически проигнорированы морально-философские размышления Шевырева о законах развития «новых отношений» словесности к обществу, когда «сталкиваются две стихии совер­шенно противоположные: умственная или духовная — какова сло­весность; материальная — какова торговля», и оказываются «неиз­бежны нравственные злоупотребления: ибо чистая мысль всегда марается о нечистую выгоду»23.

Уловив «грустное чувство негодования»24 в рассматриваемой публикации Шевырева, Белинский умолчал (или не сумел по­нять?), что ее вообще отличает трагическое мировосприятие авто­ра. Причем этот трагизм в большой мере был обусловлен именно осознанием коренных противоречий в современном литературно­общественном процессе, усложнившемся с наступлением «прак­тического духа времени», проникновением в Россию «промыш­ленных», меркантильных отношений.

Не обратил (или не захотел обратить) внимание Белинский и на то, что в шевыревской статье нашли отражение и противополож­ные настроения — исторического оптимизма, связанные с надеж­дой на преодоление «временных и неизбежных следствий перво­начального соединения литературы нашей с торговлей». Шевырев вовсе не отрицал принципиальную возможность «согласить сбыт», честный коммерческий успех с «нравственным успехом общества», «успехом образования». Осознание такой возможности позволило автору статьи «Словесность и торговля» в ее финале прославлять будущее «счастливое время, которое будет зрелым плодом истин­ного <...> не поверхностного образования», когда «не одна изящ­ная словесность, но и ученая, найдет своих потребителей»25.

Настойчиво игнорируя реальный ход мысли Шевырева, сужая поставленные им вопросы и не замечая его итоговых суждений в программной статье, Белинский приписал оппоненту «вывод» об исключительно пагубном воздействии денег на талант и потому полном неприятии коммерческих отношений в литературе. Столь примитивный «вывод», разумеется, был объявлен «решительно ложным». В противовес опровергнутому Белинский повторил свое заключение, высказанное годом раньше в заметке в «Молве» (о неопасности «платы за труд» для «истинного таланта»), выделив эту формулу курсивом. В телескопской статье она дополнялась до­вольно спорным утверждением, что «потоп дурных сочинений», вдохновленных «верной поживой от литературных трудов», — «зло необходимое»26.

Стремясь заострить полемическое звучание своего отклика на статью Шевырева, придать ему форму живого диалога с оппонен­том, Белинский ввел в статью «О критике и литературных мнени­ях.» прямое обращение к нему: «Нет, г. критик, будем радоваться от искреннего сердца и тому, что теперь талант и трудолюбие дают (хотя и не всем) честный кусок хлеба!» Между тем сам Шевырев по ходу размышлений о соотношении творческого и коммерческого успеха в словесности неоднократно в разных «репликах» своего «внутреннего» диалога утверждал, что «мы должны радоваться» появлению книгопродавца (имелся в виду А.Ф. Смирдин), «капи­талами оживляющего вещественную жизнь литературного мира», высказывал удовлетворенность, что литератор теперь «может ося­зать успех у себя на столе»27. Сопоставление этих высказываний ясно показывает, что даже конкретные определения, образные вы­ражения Шевырева воспроизведены (разумеется, с вариациями) у Белинского, но, как ни парадоксально, после отрицательного «нет».

Использовав диалоговую конструкцию, Белинский-полемист не выполнил главное условие истинного, конструктивного диалога: слушать и слышать оппонента — реального, а не придуманного, реагировать на его, а не на приписанные ему «реплики». При та­ком диалоге, не изменяя своим представлениям о перспективах взаимодействия словесности и торговли, Белинский вполне мог солидаризоваться с Шевыревым в этом принципиальном вопросе, как и в непосредственной борьбе с бесспорными для обоих крити­ков «злоупотреблениями» «спекуляторов».

Все это не мешало бы Белинскому одновременно спорить с ав­тором статьи «Словесность и торговля» по другим, тоже очень важным, но для рассматриваемой программной публикации Шевырева все же «боковым» вопросам. Например, уже упомянутого о причинах неудачи «вторых» и «третьих» произведений авторов, объяснение которых Шевыревым Белинский опровергал еще в «Молве». Или о причинах прозаизации русской литературы (бур­ного развития в середине 1830-х годов жанров романа и повести и кризисных явлений в лирике), о чем Белинский писал в телескопской статье 1835 года «О русской повести и повестях г. Гоголя “Арабески” и “Миргород”». Но «неистовый Виссарион» предпо­чел почти любое неточное суждение Шевырева представлять в ги­пертрофированном виде, а потенциального союзника — исключи­тельно в образе «противника» на всех «фронтах».

Нельзя не признать, что уже в середине 1830-х годов Шевыреву действительно не всегда хватало широты взгляда и критической прозорливости при оценках явлений текущей литературы: здесь он часто уступал своему «преследователю» Белинскому. Это отмечали не только исследователи, но и многие современники полемистов. Для нашей темы интереснее другое — в чем коренная причина большинства таких реальных неудач Шевырева и сумел ли Белин­ский ее адекватно оценить и представить читателям в ходе полемики.

Как справедливо показано В.А. Мартыновым и Ю.В. Манном, одним из фундаментальных, а следовательно, в основе своей неиз­менных принципов мировоззрения Шевырева была идея «регули­руемого развития», когда «естественные процессы» в литературе и обществе должны постоянно и жестко контролироваться «какой-то разумной силой» (Мартынов, 1988: 25; Манн, 1998: 240—242).

В сфере литературы такому сдерживанию «бесконтрольного» развития, по Шевыреву, должна была служить критика — это соб­ственно одна из тех двух ее основных функций, которые имелись в виду при номинации критики «посредником» между искусством — свободным творчеством и наукой с ее законами.

При безусловной привлекательности идеи «регулируемого раз­вития», она всегда чрезвычайно трудна для практического вопло­щения и в обществе, и в литературе. Во-первых, в силу сложности выработки истинных критериев разумного развития, оптимального соотношения творческого «новаторства» и законной «традиции». Во-вторых, в силу зыбкости границ, отделяющих «регулирование» от диктата, полного подавления свободного развития. Позднее, в начале 1840-х годов, в публикациях в «Москвитянине» эти момен­ты стали камнем преткновения для Шевырева, все менее открытого новым литературно-общественным веяниям, которые восприни­мались преимущественно как незаконные (отсюда и полное не­приятие, например, «натуральной школы»). В середине 1830-х го­дов, как показывает анализ, идея «регулируемого развития» в критической деятельности Шевырева еще сохраняла сильное диа­лектическое начало, обеспечивавшее восприимчивость критика к новым явлениям живого искусства и одновременно стремление соотнести их с «традицией» и «законом» развития. Хотя уже тогда идея «регулируемого развития» создавала почву для тех или иных критических неудач Шевырева. Например, преувеличения значи­мости творчества некоторых писателей, в том числе В.Г. Бенедикто­ва, в выходе которого на литературную арену в середине 1830-х го­дов критик хотел видеть столь желанное, а главное — закономерное, с его точки зрения, явление в России «поэта мысли».

Белинский, как отмечалось выше, вслед за Надеждиным значи­тельно упростил определение «задушевной идеи», проповедуемой Шевыревым на страницах «Московского наблюдателя» (и несколь­ко ранее — «Молвы»), сведя ее к «светскости» и актуализировав лишь сопровождающие это понятие отрицательные коннотации, довольно тенденциозные представления о дворянском консерва­тизме. Ни понятие «регулируемого развития», ни близкие ему не использовалось критиком «Телескопа» при характеристике общей позиции Шевырева. Очевидно, Белинский оказался не готов осо­знать ее в полном объеме, конструктивно обсуждать и таящиеся в указанной идее опасности, и ее перспективность. Вместе с тем, судя по всему комплексу высказываний Белинского о позиции Шевырева-критика в середине 1830-х годов, можно говорить о том, что он сумел верно почувствовать в ней оттенок недоверия к само­движению литературного мира, к его живому развитию.

Как в любой дискуссии, в конфронтационной полемике Белин­ский vs Шевырев был некоторый позитивный момент, поскольку в ее ходе рождались и оттачивались ставшие классическими суж­дения критиков, особенно Белинского. Шевырев играл здесь роль по преимуществу провокативную и отчасти страдательную, по­скольку логика конфронтации не оставляла места великодушию Белинского в адрес «противника», своими исканиями, даже ошиб­ками, как минимум подтолкнувшего его к тем или иным открытиям. При этом, подчеркнем, сам Шевырев в рассматриваемый период не опубликовал ни одного прямого ответа на выпады Белинского.

Не имея возможности в рамках данной статьи останавливаться на анализе данной стратегии критика «Московского наблюдателя» подробно, добавим к уже сказанному нами по этому поводу выше лишь два принципиальных, с нашей точки зрения, замечания. Уйдя от прямых публичных возражений Белинскому даже на его большую статью «О критике и литературных мнениях.», Шевырев практически в то же время посчитал нужным вступить в журналь­ную полемику с Надеждиным о своей книге «История поэзии.». Сначала Шевырев в «Московском наблюдателе» ответил на раз­вернутую рецензию издателя «Телескопа», а потом на его же ответ­ную статью и только после этого отказался продолжать «прения» как «бесполезные». Нельзя не согласиться с З.А. Каменским, что в целом полемика Шевырева и Надеждина (в сущности, это была полемика о соотношении «эмпиризма и умозрительства» в сужде­ниях о литературе — о проблеме, которую затрагивал и Белинский в своем антишевыревском «ратовании») «с обеих сторон» грешила «передержками, взаимным непониманием и невниманием к пози­ции противника», в результате чего «согласные в главном спорщики преувеличивали свои расхождения» (Каменский, 1984: 60—62). Оценка, данная З.А. Каменским полемике Надеждина с Шевыревым, как видим, в известной мере перекликается с нашей оценкой антишевыревских выступлений Белинского в 1836 году, тоже явно преувеличивавшего свои расхождения с Шевыревым по целому ряду важных литературных вопросов. Разумеется, с той разницей, что Белинского в отличие от Надеждина Шевырев ни разу не удо­стоил ответом.

Поэтому особый интерес представляют объяснения Шевыревым причин и принципов его непосредственного участия в дискуссии, которые сопровождали оба его ответа издателю «Телескопа». Глав­ным Шевырев объявлял готовность «не уходить от ученого пре­ния», на который его вызвал бывший коллега по университету, при этом обращаться не только и не столько к нему, сколько ко всей журнальной аудитории, но «с соблюдением всех правил ученого общежития», «отвечать на суждения, а не на выходки» заядлых ли­тературных спорщиков, в том числе и тех интеллектуалов, кто ви­дит в полемике лишь «схоластическую забаву». Шевырев весьма пренебрежительно отзывался о такого рода полемистах и их по­клонниках — «охотниках до драк и всякого движения», которые, по его мнению, заслуживали единственной реакции: «Взгляни и мимо»28. Очевидно, именно к последним Шевырев относил Бе­линского, который никогда не соблюдал «все правила ученого об­щежития», как их понимал Шевырев.

Однако проигнорированные им критические выпады Белин­ского имели больший общественный резонанс, чем полемика с На­деждиным. И дело не только в несравненном публицистическом темпераменте Белинского, его литературном мастерстве и готов­ности использовать (говоря современным языком) различные эристические техники. Его атаки на Шевырева — журнального крити­ка были доступнее и занимательнее для более широкого читателя, чем надеждинские разборы довольно специальной книги Шевырева о поэзии древних.

Характерны отклики на «телескопское ратование» Белинского против Шевырева двух достаточно пристрастных, но хорошо ори­ентировавшихся в ситуации современников. Н.А. Полевой писал: «Итак, война? <.> Кому-то пасть, а что Шевырев дурак, воля Ваша — теперь сомнения прочь» (цит. по: Пыпин, 1908: 125—126). Н.В. Станкевич прокомментировал эффект от статьи Белинского «О критике и литературных мнениях.» еще однозначнее: «.брат писал мне, что ты последнею статьею о “Московском наблюдате­ле” решительно убил Степана Петровича и что он сам от себя отрекается»29. Конечно, в этих отзывах — сильные преувеличения: Шевырев, как известно, от себя не «отрекся», продолжая научную, педагогическую и журнальную деятельность активно и небезус­пешно, хотя после (а может быть, отчасти и вследствие) «атак» Бе­линского все большее развитие получали отнюдь не лучшие сторо­ны его социокультурной позиции. Но для нашей темы важнее другое: слова Полевого и Станкевича передают точно понятый и принятый современниками (по крайней мере, многими) откро­венно воинственный дух, разрушительный настрой полемических выступлений Белинского против Шевырева в 1836 году.

С точки зрения самого Белинского и его единомышленников, понимавших полемику как «войну» с использованием всех доступ­ных средств ради «уничтожения противника» (в том числе, как было показано выше, разного рода уловок и искажений его позиции), это был безусловный успех. В системе координат, исключавших в полемике диалоговую стратегию с необходимой для нее установ­кой на «разговоры с договоренностью», то есть на толерантное конструктивное обсуждение тех или иных явлений, суждений, во­просов и поиск консенсуса с противоположной стороной (Прохо­ров, 2004: 155—194), мастерство полемиста по сути отождествля­лось с умением главным образом дискредитировать оппонента.

Для этого, конечно, были нужны соответствующие психологи­ческие качества — особое «сладострастие протеста», по меткому выражению Ив. Иванова о Белинском, и готовность «заклеймить» противника «позором отвержения» (Иванов, 1900: 100, 101). Сам Белинский, очевидно, осознавал эти свои наклонности. Позднее, обобщая свой журнальный опыт в феврале 1847 года, он подчер­кивал, что «природа осудила» его «лаять собакою и выть шакалом» и что «все лучшие» статьи написаны, когда он мог отдаться «него­дованию и бешенству»30. Понятно, что влияние таких страстей почти неизбежно толкало полемиста к границе дозволенного в «вольности» трактовки «чужого» слова, к нетерпимости в отно­шении «другого» мнения, которое явно противоречит принципам демократизма в современном их понимании.

Все сказанное выше указывает на необходимость корректиров­ки представлений о полемической практике «неистового Виссари­она», отказа от ее идеализации. Это, подчеркнем, отнюдь не озна­чает отрицания огромных заслуг Белинского, роль которого в русской критике вполне справедливо сравнивают с ролью Пушки­на в литературе, поскольку он создал критику, которая «по значе­нию была достойна художественной литературы», и очень суще­ственно продвинул развитие отечественной журналистики. Можно согласиться и с утверждением Б.Ф. Егорова (отчасти вслед за Дж. Берти), что Белинский, «вторгшийся в русскую культуру как гений бури, со всеми сражаясь», принес «пользы» больше, чем «вреда» своими «отдельными просчетами и ошибочными оценками» (Его­ров, 1980: 25—26)31. Вместе с тем представляется неприемлемым уход нашей науки от обстоятельного разговора и о «вредном» или, по крайней мере, неоднозначном влиянии выдающегося критика-журналиста, от объективной многоаспектной оценки его практики как журнального полемиста.

Ведь во многом именно благодаря Белинскому ведущие пози­ции в русской критике и журналистике заняла конфронтационная полемическая стратегия. Внимание к этой стороне деятельности Белинского тем более актуально сегодня, когда при рассмотрении национальной социокультурной традиции все чаще поднимается вопрос о неразвитости в России культуры идейной толерантности и даже нереализуемости «позитивной программы диалога согла­сия» (Olaszek, 2010: 34—35), и не только в публичной сфере, а как о важной черте русской ментальности в целом.

Примечания 

1 См., например, нашу недавнюю статью «В.Г. Белинский-полемист и пробле­ма диалога в журналистике (по материалам полемики с С.П. Шевыревым в 1834— 1835 гг.)» http://www.mediascope.ru/node/9264

2 Телескоп. 1836. Ч. ХХХ1. № 2. С. 215—216.

3 Белинский В.Г. Полн. собр. соч. Т. II. С. 176.

4 Белинский В.Г. Собр. соч.: В 9 т. Т. I. М., 1976. С. 669. Кстати, относительно оценки идейной позиции самого Шевырева интересно замечание Ю.В. Манна в другой его работе, что окраску политического консерватизма получила «архаизи­рованная народная идея» Шевырева лишь после 1836 года, т.е. уже после статьи Белинского (Русская философская эстетика. М., 1969. С.153).

5 Недаром пушкинский «Современник» Белинский тоже назвал «светским» журналом, органом «какой-то аристократической партии», «петербургским “На­блюдателем”» (Белинский В.Г. Полн. собр. соч. Т. II. С. 234).

6 Московский вестник. 1828. № 1. С. 111. В этой связи стоит вспомнить о на­стойчивости А.С. Пушкина, не раз тогда указывавшего на необходимость отличать «свет», придворную знать от «старинного дворянства», которое в России тех лет составляло «род среднего состояния», «почтенного, трудолюбивого и просвещен­ного», единственным поприщем для которого оставались литература и просвеще­ние (Пушкин А.С. Полн. собр. соч. Т. 7. С. 207—208).

7 Шевырев С.П. Об отечественной словесности. М., 2004. С. 104.

8 Там же. С. 100. Ср. призывы Надеждина к «своеземному образованию» в ци­тированной выше статье «Европеизм и народность.».

9 Вообще при анализе тех или иных высказываний Шевырева принципиально важно учитывать различия в позициях Шевырева по литературно-общественным и общефилософским вопросам в период его участия в «Московском наблюдателе» и в «Москвитянине», несмотря на их безусловные генетические связи.

10 Шевырев С.П. Об отечественной словесности. С. 99, 100. Ср. высказанный Пушкиным годом позднее на страницах «Современника» (т. 3) упрек отечествен­ной критике: «Она редко сохраняет важность и приличие, ей свойственные», что свидетельствует о ее «младенческом состоянии» (Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: В 10 т. Т. 7. М., 1958. С. 406).

11 Письма М.П. Погодина, С.П. Шевырева и М.А. Максимовича к князю П.А. Вяземскому 1825—1874 годов. М., 1901. С. 137—138; Отчет Имп. Публичной библиотеки за 1895 г. СПб., 1898. С. 96—97.

12 Белинский В.Г. Полн. собр. соч. Т. II. С. 177, 49, 172, 169, 176.

13 Попутно заметим, что у отстаивавшего интересы «массы» Белинского не возникло даже вопроса о праве просвещенных читателей — своего рода читатель­ской «аристократии» — на издания, адресованные именно им. Ср. пушкинскую оценку Шевырева как критика, «заслужившего доверенность просвещенных чита­телей» (Пушкин А.С. Полн. собр. соч. Т. 7. С. 471).

14 Белинский В.Г. Полн. собр. соч. Т. II. С. 168.

15 Судя по письмам Шевырева и его замечаниям в разных выпусках «Перечня Наблюдателя», он ясно осознавал пользу «полной, дельной» библиографии в пе­риодике, хотя в силу загруженности не смог в необходимой мере обеспечить ею свой журнал. При этом требования Шевырева к библиографу довольно специфич­ны: «.взгляд гуманистический, кроткий, снисходительный, отовсюду извлекаю­щий одно хорошее» (цит. по: Русский архив. 1909. Кн. 2. № 5. С. 88). Скорее всего, такая установка на «позитивность» обусловлена не столько данью карамзинской традиции (явный анахронизм для 1830-х годов), сколько задачей противостоять «паясничеству» в библиографии «Библиотеки для чтения». Интересно, что какие-либо оценки библиографических усилий «Телескопа» в известных нам высказыва­ниях Шевырева вообще отсутствуют.

16 Примечателен в этой связи комментарий П.А. Вяземского на эмоциональ­ное восприятие Белинским в одной из его «пушкинских» статей тех строк в «Ро­дословной моего героя» Пушкина, в которых говорится о сожалении, что «гераль­дического льва демократическим копытом теперь лягает и осел»: «словно обижен как личность» (Кн. Вяземский читает Сочинения Белинского // Библиофилы России. М., 2008. С. 350).

17 Там же. С. 46.

18 Шевырев С.П. Науки жрец и правды воин! М., 2009. С. 53.

19 Белинский В.Г. Полн. собр. соч. Т. I. С. 174.

20 Шевырев С.П. Науки жрец и правды воин! С. 47.

21 См.: Белинский В.Г. Полн. собр. соч. Т. II. С. 126.

22 Заметим, кстати, что такая форма позволяет говорить о статье Шевырева как полемической в изначальном смысле слова. Причем полемика здесь особая — «внутренняя», в которой «спорят» внутренние «голоса» автора. Иногда его цель — передавать собственные сомнения, свои «за» и «против» того или иного явления, мнения и т.п., а иногда — просто привлечь внимание читателя с помощью более живой «разговорной» формы.

23 Шевырев С.П. Науки жрец и правды воин! С. 50—51.

24 См.: Белинский В.Г. Полн. собр. соч. Т. II. С. 126.

25 Шевырев С.П. Науки жрец и правды воин! С. 50—51, 52, 53.

26 См.: Белинский В.Г. Полн. собр. соч. Т. II. С. 129. Нельзя не заметить разни­цы между этим утверждением Белинского и тезисом Шевырева о «неизбежных злоупотреблениях», только на первый взгляд тождественных.

27 Шевырев С.П. Науки жрец и правды воин! С. 50—52.

28 Московский наблюдатель. 1836. Кн. 4. С. 698; Кн. 7. С. 395, 407 («Взгляни и мимо» — слова Данте). Кстати, такое пренебрежение полемическим жанром, оче­видно, отчасти обуславливало ту нехватку «живости и горячей замашки», за кото­рую критиковал «Московский наблюдатель» даже сочувствовавший ему Н.В. Го­голь в статье 1836 г. «О движении журнальной литературы.».

29 Переписка Н.В. Станкевича 1830—1840. М., 1914. С. 175.

30 Белинский В.Г. Полн. собр. соч. Т. ХП. С. 337—338.

31 См. также статью Б.Ф. Егорова о Белинском в словаре «Русские писатели. 1800—1917» (Т. 1. М., 1991. С. 216).

Библиография

Егоров Б.Ф. О мастерстве литературной критики. Л., 1980.

Иванов Ив. История русской критики. СПб., 1900. Т. III. Ч. IV

Каменский З.А. Н.И. Надеждин: Очерк философских и эстетических взглядов (1828—1836). М., 1984.

Манн Ю.В. Русская философская эстетика. М., 1998.

Мартынов В.А. С.П. Шевырев и русская литературная критика 1820— 1830-х годов: автореф. дис. ... канд. филол. наук. Л., 1988.

ПрохоровЕ.П. Журналистика и демократия. М., 2004.

Пыпин А.Н. Белинский. Его жизнь и сочинения. 2-е изд. СПб., 1908.

Цветкова Н.В. С.П. Шевырев — критик, историк и теоретик литерату­ры (1830-е годы). Псков, 2008.

Olaszek B. Сюжетная ситуация диалога/спора в романах И. Тургенева // Русская литература XVIII—XXI веков: Диалог идей и эстетических кон­цепций. Lodz, 2010.


Поступила в редакцию 10.11.2011