Мифологизация христианства в российской журналистике

Раздел: Современная журналистика: тематика и проблематика

Рассматривая миф в платоновской традиции как суррогатную замену разумного основания некоторого суждения или поступка, когда истинное основание мнения или поступка недоступно в силу своей сложности, автор описывает феноменологию современных мифов и их бытование в публичной сфере. В работе описана мифологизация христианства в российских СМИ. По убеждению автора, познавательная функция журналистики с нормативной точки зрения заключается в том, чтобы по возможности рационализировать освещение жизни (в том числе христианской) и посредством системной «демифологизации» обезвреживать социально опасные мифы (в том числе связанные с христианской сферой).

Религиозный сегмент принято относить к иррациональной сфере массового сознания наряду с разными образованиями ми­фологического характера. Мифологию объединяют с религией их принципиальная иррациональность, недоступность логическим методам познания, а также вера как необходимая предпосылка их бытования. Некоторые исследователи считают мифологию «про­торелигией»¹, первоначальной синкретической формой любого постижения бытия.

Подобное сходство делает «мифологизацию религии» семантиче­ски почти тавтологичным высказыванием, вроде «иррационализации иррационального». Однако аналитическая процедура минималь­ного, простейшего содержательного разграничения в религиозной сфере обнажает наличие важной проблемы, которая в последнее вре­мя все чаще выглядит как вызов профессиональной журналистике.

«Суррогатная замена разумного основания»

Все различные концептуализации мифа можно расположить на шкале от самого узкого его понимания (как явления или текста первобытной культуры, преодоленного философией, наукой, искус­ством) до самого широкого (мы живем в мифе, все пространство культуры мифологично). Многообразие определений порождено многообразием подходов к изучению мифа. Вот некоторые из них: социологический, ритуально-мифологический (Малиновский, 1998), этнографический, структуралистский, психоаналитический, сим­волический² и др.

В результате культурно-антропологических и структурно-семиотических исследований стало очевидно, что миф выступает как один из важнейших механизмов организации социальной жизни. В контексте рассмотрения процессов мифологизации в журналист­ской деятельности важно отметить, что познавательная функция мифа — в отличие от журналистики — подчинена регулятивной. И журналистика прибегает к мифологизации в тех случаях, когда она используется для управления, регулирования общественных процессов, а не для познания действительности и объективного ее отражения.

Однако рассмотрение методологических нюансов изучения мифа явно выходит за рамки настоящей статьи, в то время как краткий разбор его определений — лексических и философских — пред­ставляется необходимым.

Миф в Толковом словаре В.И. Даля — это «происшествие или человек баснословный, небывалый, сказочный; иносказанье в ли­цах, вошедшее в поверье», в Толковом словаре под редакцией С.И. Ожегова и Н.Ю. Шведовой — это «древнее народное сказание о легендарных героях, богах, о явлениях природы», а также — во втором, переносном, значении — «недостоверный рассказ, вы­думка», а в «Современном толковом словаре» миф также имеет два значения: 1) «повествование о богах, духах, обожествленных героях и первопредках, возникшее в первобытном обществе» и 2) «лож­ные, некритические, оторванные от действительности состояния сознания, концепций, представления»³.

То же самое наблюдается и в зарубежных источниках. В частно­сти, англоязычный Webster Dictionary определяет миф во втором значении как “cm unfounded or false notion ” (необоснованное или ложное представление)⁴.

Таким образом, в лексическом значении слова «миф» в толковых словарях указано его несоответствие действительности, отмечается содержащийся в нем вымысел, что очень важно для дальнейшего хода рассуждений о применимости терминов «миф» и «мифологи­зация» в теории журналистики.

На фактологическую претенциозность мифа указывал фран­цузский структуралист середины XX века Ролан Барт: «Миф — это коммуникативная система, которая пытается выдать себя за сис­тему фактов»⁵.

Однако наиболее точным нам представляется определение, данное Платоном: «Миф — суррогатная замена разумного основа­ния некоторого суждения или поступка, когда истинное основание мнения или поступка недоступно в силу своей сложности» (цит. по: Петров, 1995: 71).

В этом определении, дошедшем до нас из Древней Греции, уже содержатся и основания как минимум двух отношений к мифу, и критерий их разграничения. Следуя Платону, с одной стороны, можно сделать вывод о том, что миф является доброкачественным и необходимым явлением культуры в случаях, когда невозможно или крайне затруднительно добраться до логического, разумного основания суждения или поступка. (В скобках отметим, что ан­тичные философы, преодолевая миф, все-таки оставляли за ним место в социальной коммуникации.)

С другой стороны, по Платону, всегда и везде, где есть такая возможность, следует стремиться к рационализации бытия, к вы­страиванию причинно-следственных отношений, к поиску разум­ного основания, то есть преодолевать миф, выходить за пределы мифологической картины мира. Фактически это призыв к де­мифологизации из глубины веков, который потом будет по-своему развит в широком спектре философских направлений — от томиз­ма до позитивизма. Уже в платоновском понимании мифа заложена принципиальная возможность и даже необходимость верифика­ции информации, крайне важного для журналистики соотнесения ее со шкалой «истина—ложь».

Между тем работы о мифе в России философского характера (в частности, диссертации на соискание степени кандидата и док­тора философских наук) обнаруживают как раз противоположную тенденцию. В частности, подход, в рамках которого миф оценива­ется в категориях «истинного» и «ложного», а прогресс познания связывается с процессом поступательной демифологизации, назы­вается «узко сциентистским», исследовательские установки пони­мания мифа как чего-то нелогичного и неадекватного по сравне­нию с иными объясняющими моделями (научной, философской) названы «примитивизирующими», дихотомия «мифическое—ра­циональное» описывается как устаревшая и т.д. (Воеводина, 2002; Лосева, 2005; Раздьяконова, 2009; Яровенко, 2000).

На наш взгляд, тенденция к «апологии мифа», уместная в фи­лософских дискуссиях, является одним из оснований «апологии мифологизации» в сознании принимающих решения субъектов СМИ, отодвигая на второй план рациональные аргументы в жур­налистских текстах. Между тем журналистика — это форма прежде всего рационального познания и описания действительности (за исключением художественной публицистики, которая, по нашим наблюдениям, в российской журналистике занимает все более узкую нишу), поэтому рассмотрение ее в рамках дихотомии «ми­фическое—рациональное» представляется принципиально важным в контексте основных отличий современных мифов от архаичных.

У современных мифов обнаруживаются следующие важные специфические особенности:

• они распространяются преимущественно по каналам массо­вой коммуникации, причем в их создании и трансляции активную роль играют журналисты;

• они сосуществуют рядом с бурно развивающимся позитивным знанием, поэтому стараются сохранить полную видимость правдо­подобия и наукообразия, упаковываются в форматы рационально­го знания и подчеркивают якобы имеющуюся возможность эмпи­рической проверки;

• они нуждаются в рационализированных формах легитимации.

«Миф в наше время охотно рядится в квазинаучные одежды и прибегает к квазинаучным доказательствам своей истинности и правоты», — писал С. Неклюдов (Неклюдов, 2000: 38).

Мифическое и рациональное в религиозной жизни

Религии и религиозная деятельность как объект освещения в СМИ с очевидностью распадается на две сферы: а) внутреннюю, ритуально-вероучительную, иррациональную, как правило — гер­метичную, труднодоступную для понимания и описания обыден­ным языком (например, православная литургия, таинства, обряды инициации в разных религиях) и б) внешнюю, транспарентную, умопостигаемую и проверяемую, вполне посильную для понима­ния и описания обыденным языком в СМИ.

Мифологизация первой, внутренней религиозной сферы есте­ственна и объяснима, хотя и она вызывает озабоченность духов­ных лидеров, радеющих о «чистоте веры», которую неизбежно «замутняют» чужеродные мифологические элементы (ереси, суеве­рия, заблуждения). Такого рода мифологизация также выплески­вается в СМИ (количественно в России это прежде всего связано с христианством, а качественно — с более экзотическими религиоз­ными группами — буддистами, мормонами, свидетелями Иеговы и проч.). С нашей точки зрения, гораздо большую, нежели журна­листы, ответственность в случае мифологизации внутренней рели­гиозной сферы несут религиозные лидеры, а также те структуры религиозных общин, которые отвечают за их внешние контакты. Проблемы здесь главным образом связаны с трудностями перево­да важных вероучительных понятий на общеупотребительный рус­ский язык (в некоторых случаях — с неумением или нежеланием «перевести»).

Мифологизация первого типа обнаруживается во время поле­вых социологических исследований — как при анализе результатов репрезентативных массовых опросов, так и при изучении спонтан­ных текстов интернет-коммуникации. Социологические попытки реконструкции «символа веры» (совокупности вероучительных принципов и представлений) в сознании тех россиян, которые от­носят себя к православным, выявляют заметные отклонения от ка­нонического исповедания веры в сторону мифологических, ирра­циональных, но не совместимых с христианством элементов (веры в «сглаз», порчу, «привороты»), И эти элементы достаточно силь­ны, чтобы побуждать людей к поведенческим актам — от бытовых суеверных действий (обходить черную кошку, не планировать се­рьезных дел на «пятницу, 13» и т.д.) до обращений к гадалкам в на­дежде найти пропавшую вещь или даже вернуть мужа/жену (см. подробнее: Хруль, 2012).

Нам уже доводилось писать о феномене «нерелигиозной рели­гиозности» россиян (Хруль, 2010). С одной стороны, обнаружи­вается наличие религиозных элементов в сознании формально невовлеченных в религиозные практики россиян. Как отмечают социологи Елена Кофанова и Марина Мчедлова, «среди людей, не являющихся последователями определенных конфессий, также высок уровень духовных исканий, порядка 30% заявляют о своей сильной и даже глубокой религиозности, что свидетельствует о по­требности в поиске трансцендентного основания»⁶. С другой сто­роны, эмпирически зафиксированы отсутствие веры при фор­мальном соблюдении практик разных религий, а также внутренняя противоречивость и фрагментарность религиозного сегмента со­знания последователей ряда исповеданий (см.: Фурман, Каариайнен, 2006).

К примеру, празднование Пасхи только у 7% опрошенных «Левада-центром» респондентов связано с участием в богослужении (обязательном в этот день для православных), тогда как красить яйца на Пасху собирались в 2012 году в 10 раз больше опрошенных — 70% (см. таблицу). Причем из этой же таблицы видно, что эти про­порции остаются стабильными на протяжении последних 14 лет (с тенденцией к снижению намеревающихся посетить пасхальную литургию).

Яркий пример мифологизации христианского вероучения при­водит известный писатель и журналист Александр Генис: «Я пом­ню, как недавно приехал в Москву, сел в такси, хотел ремнем при­стегнуться, а таксист говорит, что если икона в машине висит, то и пристегиваться не надо...»⁸.

Мифологизация второй — внешней — религиозной сферы, где речь идет о вполне понятных и проверяемых вещах (статус, струк­тура, социальная, благотворительная деятельность религиозных объединений, статистические данные, позиции по различным во­просам, представляющим общественный интерес и т.п.), является прямым следствием вольной или невольной дезинформации ауди­тории, и поэтому ответственность за нее должны принять на себя журналисты, которые не считают необходимым или не хотят про­верять информацию. Конкретные примеры подобного непрофес­сионального поведения журналистов будут приведены ниже.

Различение двух типов мифологизации, на наш взгляд, прояс­няет вопрос о разграничении зон ответственности объектов и субъектов коммуникации в формировании массовых представле­ний и установок по отношению к религии вообще и к различным религиям в частности.

Речь в данной работе пойдет главным образом о внешней ми­фологизации религии, которую можно назвать «иррационализацией рационального».

В случае опосредованного получения информации аудиторией через СМИ довольно часто возникает ситуация, когда проверить истинность информации невозможно или затруднительно. Вовле­ченность в этот процесс средств массовой информации, которые воспроизводят и распространяют различного рода слухи, поверья, мифы, невольно или намеренно придавая иррациональный харак­тер вполне умопостигаемым вещам, представляется вполне оче­видной. Искаженная, мифологизированная картина мира, возни­кающая в сознании аудитории, на наш взгляд, обнажает кризис ответственности журналистов и наличие серьезной профессио­нальной проблемы.

Обратимся к рассмотрению сути и механизмов процесса мифо­логизации.

Мифическое вместо рационального: «поверьте на слово...»

Журналистику в контексте разговора о мифологизации можно рассматривать как познавательную деятельность в рамках обще­ственного разделения труда, как удовлетворение потребности об­щества в «надежных сведениях о социально значимых изменениях действительности (на очевидном и неочевидном уровнях)» (Лазу­тина, 2004: 37).

Познавательный аспект журналистской деятельности уже от­мечался отечественными исследователями. Различая методы по­знавательной деятельности и методы предъявления информации, Г.В. Лазутина подчеркивает, что журналистский текст «несет в себе оперативное знание о действительности, предназначенное для по­вышения надежности социальной ориентации и, следовательно, для укрепления устойчивости общества» (Лазутина, 2012: 52).

В.Д. Мансурова отмечает, что «журналистская картина мира ре­презентирует совокупность самых разных информационных моде­лей мира», выступая как особая форма знания (Мансурова, 2002: 53).

Все известные нам нормативные теории журналистики предъяв­ляют к ней требование соблюдения принципа правдивости (под­разумевающего процедуру верификации).

Между тем, по нашим наблюдениям, в СМИ нарастают про­цессы иррационализации — намеренной или ненамеренной — тех процессов и явлений действительности, которые вполне познавае­мы рациональным путем и поддаются процедурам проверки. Эта тенденция в последние годы становится все более заметной. Вот один из последних примеров: телеканал ТВЗ позиционирует себя как «первый мистический», и подачу материала в таинственной, иррациональной аранжировке считает своей принципиальной зада­чей, выстраивая на этом принципе вещательную политику канала. Противоположный пример — телеканал «Культура», нацеленный преимущественно на рациональную, проясняющую форму подачи материала, — был и остается маргинальным с точки зрения рей­тингов и массового интереса.

На наш взгляд, между состоянием СМИ и интенсивностью процессов мифологизации в обществе существует вполне опреде­ленная зависимость. Факторы, способствующие мифологизации, кажутся очевидными — это контроль власти за СМИ (вплоть до негласной цензуры), сознательная «замутненность» публичной сфе­ры, ограничение доступа к информации, жесткое регулирование информационных потоков. К факторам, способствующим «деми­фологизации», рационализации, следует отнести гласность, транс­парентность публичной сферы, открытый и гарантированный в правовом поле доступ к информации.

Наиболее мифологизированы, т.е. значительно выделяются по количеству и разнообразию мифов, — как раз те области, те поля реальности, отражение, моделирование которых связано с трудно­стями верификации в силу их

1) герметичности, закрытости (религии, культы, верования — например, миф о конце света 21 декабря 2012 г.);

2) сложности (науки, особенно естественные — например, боль­шой адронный коллайдер);

3) географической изолированности или невозможности непосред­ственной коммуникации (мифы о других цивилизациях — «гово­рят, за морем живут люди с песьими головами»);

4) культурной инаковости («что русскому хорошо, то немцу смерть»).

Показателен пример представлений о жизни за рубежом, кото­рый привел С.Ю. Неклюдов: «Жители Юрьевца, достаточно ти­пичного для России волжского городка, по словам местного свя­щенника, свято верят в реальность рисуемой телевизионными сериалами заморской жизни и убеждены, что там никто не трудит­ся, а за людей все делают роботы. На нынешнюю власть они в обиде именно за то, что после падения советского режима подобная жизнь была им якобы обещана, но не досталась — так сказать, присвоена “московским начальством”» (Неклюдов, 2000: 22).

Любопытный парадокс, связанный с повышенным доверием к мифологизированным субъектам, был выявлен исследователями социологической службы «Левада-центр». Социологические ис­следования показывают, что высокое доверие респонденты выска­зывают по отношению к трем социальным институтам: а) к главе государства; б) к церкви и в) к армии⁹. Между тем в силу затруд­ненности доступа к информации и ее проверки как раз освещение функционирования этих социальных институтов наиболее мифо­логизировано.

В то же время в России обнаруживается очень низкое межлич­ностное доверие («большинству людей доверять нельзя, к ним сле­дует относиться с осторожностью»), хотя как раз межличностное общение предполагает гораздо большие возможности непосред­ственной проверки информации в личном опыте. Низкий уровень доверия другим людям коррелирует с низким уровнем признания индивидуальной ответственности, гражданской солидарности. JI. Гудков связывает это с пластами архаичных представлений в массовом сознании. «Мы имеем дело с эффектом длительной, но далеко не завершенной десакрализации государства (сакрального в старом значении этого слова — как объекта священного и про­клятого)»¹⁰.

«Разрыв с обычным, привычным, традиционным и норматив­ным дает эффект аномии, который и порождает страх, чувство оставленности, покинутости, трепета, ужаса перед возникающим всемогуществом. Поэтому мифологическое (нуминозное) отноше­ние к власти соотносится с общественным равнодушием и соци­ально-политической пассивностью, покорностью... Отсюда ны­нешняя близость первых лиц, всего госаппарата, депутатского корпуса к церкви, все более выступающей в качестве магического средневекового института, владеющего волшебными средствами воздействия на мир», — пишет Л. Гудков¹¹. По его мнению, част­ный (идивидуальный, а не коллективный) прагматизм «отключа­ет» мифологические структуры социального существования...

«Апелляция к симулятивной архаике, не обеспечивающей смысловую проработку идущих в обществе изменений и, тем бо­лее, не порождающей новых смыслов и ценностей, представлений о будущем, становится причиной стремительной деморализации общества, массовой аномии, асоциального индивидуализма и ци­низма», — подчеркивает социолог¹², и это впрямую относится к российской журналистике, которая как раз и обеспечивает «апел­ляцию к симулятивной архаике», способствуя тем самым демора­лизации и росту цинизма.

Одна из важных причин инертности и устойчивости мифов свя­зана с тем, что мифологизация цементирует массовые аксиологии, является «социальным клеем», обеспечивающим критическую массу согласия по поводу ценностей.

Повышенное доверие к мифологизированным социальным субъектам является индикатором того, что массовое сознание на­ходится в стадии «мифологизации». «Уровень мифологичности» общественной жизни у нас за последнее десятилетие чрезвычайно возрос, и мы из царства науки и рационализма шагнули в некую «мифологическую эпоху», — подчеркивал С.Ю. Неклюдов (Не­клюдов, 2000: 17).

Одним из косвенных подтверждений этого стали выводы, сде­ланные после исследования спонтанных текстов интернет-коммуникации. Там была обнаружена тенденция постепенного вытес­нения рациональных суждений иррациональными: «Свое место в общении сегодня чаще, чем прежде, находят вера и религиозные чувства участников дискуссий. Они проявляют себя не только на уровне общей структуры и тематики коммуникации, но и на уров­не формирования аргументации» (Аникина, Хруль, 2012: 218).

Российский исследователь A.J1. Топорков выделяет четыре группы современных мифов:

1) мифы политической и общественной жизни, которые созда­ются главным образом политиками и журналистами;

2) мифы этнической и религиозной самоидентификации (на­пример, различные мифы о России, православии, национальной идее);

3) мифы, связанные с внерелигиозными верованиями (напри­мер, об НЛО, о снежном человеке, об экстрасенсах-целителях);

4) мифы массовой культуры (например, мифы о еде, косметике, сексе)¹³.

С точки зрения происхождения обычно различают целенаправ­ленно создаваемые заблуждения и мифы, возникшие стихийным образом. В последнее время способы мифологизации активно осваиваются политтехнологами и используются в лоббировании интересов принимающих решения субъектов. Вот пример заявле­ния одного из представителей «фабрики мифов» в конце 90-х гг. прошлого века: «Президентом России можно избрать практически любого, и это чисто бухгалтерская проблема»¹⁴.

О подобной опасности манипуляции общественным сознанием в политических целях предупреждал философ Э. Кассирер: «Фи­лософия бессильна разрушить политические мифы. Миф сам по себе неуязвим. Он нечувствителен к рациональным аргументам, его нельзя отрицать с помощью силлогизмов. Но философия мо­жет оказать нам другую важную услугу. Она может помочь нам по­нять противника. Чтобы победить врага, мы должны знать его. Понять миф — означает понять не только его слабости и уязвимые места, но и осознать его силу. Нам всем было свойственно недо­оценивать ее. Когда мы впервые услышали о политических мифах, то нашли их столь абсурдными и нелепыми, столь фантастически­ми и смехотворными, что не могли принять их всерьез. Теперь нам всем стало ясно, что это было величайшим заблуждением» (Касси­рер, 1990: 58).

По нашему убеждению, функция журналистики заключается не в том, чтобы разрушать мифы, а в том, чтобы их понимать и «обезвре­живать» рационализацией наиболее агрессивные, социально опасные.

Процесс демифологизации обычно сталкивается с рядом труд­ностей, связанных с инерционностью мифа, с его структурно-семантической устойчивостью, причем устойчивость эта гораздо бо­лее структурная, нежели семантическая (описано довольно много случаев использования старых мифологических структур, которые наполнялись новым содержанием, когда в ветхие мехи заливалось новое вино: христианизация языческих обрядов с новым смыслом и дехристианизация общества с заменой заповедей моральным ко­дексом строителя коммунизма). Яркой иллюстрацией сопротивле­ния массового сознания демифологизации является длительный сюжет, связанный с общественной дискуссией по поводу выноса тела Ленина из мавзолея.

Остается, на наш взгляд, справедливым точное наблюдение С. Неклюдова: «Мы являемся свидетелями того, как по идущим из глубины веков архаическим моделям в современной политике и идеологии воссоздаются старые мифы в новых социальных и на­циональных оболочках. Двадцатый век показал, к каким чудовищ­ным последствиям приводит их реализация на практике»¹⁵.

Принимая во внимание исключительную функциональную значимость мифа, тем более интересно посмотреть, как с ним ра­ботает журналистика. Возьмем, к примеру, одну из самых мифоло­гизированных областей — освещение �