Концепты рецептивной эстетики в интерпретативной парадигме медиатекста

Раздел: Язык СМИ

Автор исследует концепты рецептивной эстетики, в частности свободную интерпретацию литературного произведения, теорию создания образа идеального читателя, вступающего в диалог с автором. Исходя из определений читателя, как главного реципиента любого литературного произведения, формулируются проблемные зоны рецепции медиатекста, как главенствующего фактора взаимодействия автора и читателя.

Текст всегда являлся объектом пристального изучения специа­листов различных научных областей знания. Определений текста существует множество, гораздо сложнее определить интерпрета­тивную парадигму текста. Смысл текста, его восприятие — одна из важнейших проблем не только лингвистики и литературоведения, но и философии и журналистики. Возможно, теория рецептивной эстетики наиболее близка к расшифровке авторских интенций, за­ложенных в произведении любого характера, а также восприятия их читателем. Рецептивная эстетика ознаменовала собой новое на­правление в изучении текста, частично унаследовав мировоззрен­ческие позиции феноменологии, философии жизни, герменевтики, заложив основы современных теорий критики. Следует кратко из­ложить основы философских течений конца XIX — начала XX века для понимания причин рождения рецептивной эстетики.

Предтечей ее являлась феноменология. Основатель феномено­логии Эдмунд Гуссерль, чей главный труд «Идеи к чистой феноме­нологии и феноменологической философии» с девизом: «Назад к самим вещам» призывал воспринимать вещи окружающей дей­ствительности чистыми и незамутненными мировым сознанием.

Идеи феноменологии легли в основу феноменологической критики, которая вплотную занялась изучением и анализом текста. В дан­ном случае все литературное произведение, следуя канонам чистой феноменологии жизни, находится вне исторического контекста, автора, условий создания и чтения. Важнее имманентное чтение текста, совершенно не зависящее от условий внешних и внутренних. Смысловая константа текста, стилеобразующие детали сводятся к воплощению авторского сознания, или, точнее, бессознательного авторского «Я». Погружение в текст и в мир его творца должно быть независимым от конкретики. Необходимость изучать условия соз­дания текста, биографию автора, исторические вехи отсутствует. Познание свершается путем погружения в «жизненный мир», в ре­альность, прочувствованную и пережитую автором¹. С точки зре­ния феноменологии текст являет собой акт познания не столько смысла, сколько авторского мира.

Вслед за феноменологией герменевтика развивала свои идеи немного в другом направлении. Фридрих Шлейермахер², Вильгельм Дильтей³ стояли у истоков возникновения и развития герменевти­ки. Ганс Георг Гадамер⁴ и Поль Рикёр⁵, пожалуй, самые знаменитые преемники. Термин «герменевтика» был позаимствован у Мартина Хайдеггера, определяющего трактовку философских установок как «герменевтику бытия»⁶. Необходимо отметить, что сам термин «герменевтика» был привлечен Хайдеггером для обозначения не­которой практики, образцом которой могла быть классическая тео­логическая герменевтика, или наука об истолковании текстов Свя­щенного Писания. Большое значение Хайдеггер уделял языку как методу познания мира. Гадамер вслед за Хайдеггером в своей клю­чевой работе «Истина и метод» (1960)⁷ очертил круг вопросов со­временной герменевтики: Каков смысл литературного текста? На­сколько важен для понимания этого смысла авторский замысел? Возможно ли понять произведение, чуждое нам культурно и истори­чески? Возможна ли «объективная интерпретация» или понимание тесно связано с исторической ситуацией? Концепция герменевтики развивает идеи понимания текста и языка. Гадамер представляет отношения между языком и текстом не как отношения между сис­темой и ее использованием, но как отношения между сущностью и ее отчужденными проявлениями. Восприятие текста прежде всего преодоление отчуждения. Понимание — процесс созидания языка и рождение нового смысла. Литературное произведение может иметь разный смысл для разных людей в разное время. Но речь идет скорее о знании произведения, чем о его интерпретации. Иногда со­вершенно случайно мы можем достичь правильной и единственно верной интерпретации, своеобразного озарения, но насколько дан­ная интерпретация будет верна с авторской точки зрения, — вопрос открытый.

Герменевтика стала основой рецептивной теории Ясусса. Рецеп­тивная эстетика, или рецептивная теория, рассматривается как последнее течение герменевтики и, пожалуй, более всего близка к истинности интерпретации текстов. Ее теоретиками были Ханс Роберт Ясусс, Роман Ингарден (Ингарден, 1962) и Вольфган Изер (Изер, 1999). Рецептивная эстетика впервые обратилась не только к автору и его внутренним переживаниям, но и к читателю, поста­вив его в один ряд с создателем произведения. Сам текст в дей­ствительности является не более чем последовательностью «сиг­налов» читателю, приглашающих создать отрывок языка в поле смысла. В терминах рецептивной теории читатель «конкретизиру­ет» литературное произведение. Процесс чтения, с точки зрения рецептивной теории, всегда динамичен, это сложное движение и развертывание во времени. Само литературное произведение су­ществует лишь в качестве того, что польский теоретик Роман Ингарден называет набором «схем» или общих направлений, которые может реализовать читатель. Чтобы сделать это, читатель привне­сет в произведение определенные «пред-понимания», смутный контекст убеждений и ожиданий, внутри которых будут опреде­ляться различные особенности. Однако по мере развития процесса чтения эти ожидания сами будут изменены тем, что мы узнаем, и герменевтический круг — движение от части к целому и обратно к части — начнет свое вращение. Стремясь создать связное ощу­щение от текста, читатель будет отбирать и организовывать его элементы в последовательное целое, убирая одни вещи и выводя на первый план другие, уточняя определенные события опреде­ленным образом. Он будет пытаться удержать вместе различные точки зрения, присутствующие в произведении, или переходить от одной точки зрения к другой, чтобы выстроить всеобъемлющую «иллюзию». То, что мы узнали на первой странице, будет посте­пенно исчезать, «смещаться в ракурсе» памяти, возможно, чтобы получить полностью иное значение благодаря будущему знанию. Чтение — это не прямое линейное движение или простая процедура накопления: наши первоначальные представления образуют рам­ки из отношений, в которых объясняется все, что произойдет, но именно происходящее позже может ретроспективно трансформи­ровать наше изначальное понимание, освещая одни его особенно­сти и затемняя другие.

Вольфганг Изер, представитель так называемой констанцской школы рецептивной эстетики, чьи теории имели сильный резо­нанс, говорит в своей работе «Акт чтения» (1978) о «стратегиях», которые текст заставляет осуществляться, и о «репертуаре» при­вычных тем и аллюзий, которые они содержат. Вообще, чтобы чи­тать, нужно быть знакомым с литературными техниками и тради­циями, которые развертываются в конкретном произведении. Мы должны понимать «коды», через которые обозначаются правила, методично управляющие способами производства смыслов. Самый действенный литературный текст для Изера — это тот, который вынуждает читателя обрести новое критическое понимание при­вычных для него кодов и ожиданий. Произведение ставит под сомне­ние и преобразует имплицитные убеждения, которые мы к нему применяем, разрушает наши обычные привычки восприятия и та­ким образом впервые за все время их существования подводит нас к осознанию того, что они такое. Оценка литературного произве­дения нарушает или преодолевает эти обычные способы поиска в большей мере, чем простое усиление наших исходных представ­лений, и таким образом учит нас новым кодам понимания. Вся специфика чтения, по мнению Изера, состоит в том, что оно при­водит нас к глубокому самоосознанию, провоцирует более критич­ный взгляд на нашу идентичность.

Рецептивная теория Изера базируется, по сути, на идее, что в процессе чтения мы должны проявлять гибкость и обладать широ­кими взглядами, должны быть готовы поставить свои убеждения под вопрос и позволить им изменяться. За этим положением скры­вается влияние герменевтики Гадамера с его доверием к тому са­мопознанию, которое обогащает себя в контакте с непознанным. Также Изер утверждает, что читатель с твердыми идеологическими установками, вероятно, не сможет адекватно воспринять текст, так как едва ли сможет раскрыться навстречу трансформирующей силе литературных произведений. Это подразумевает то, что чтобы дать тексту нас преобразовать, мы должны сперва объявить наши убеждения временными. Правильный читатель уже должен быть либеральным: акт чтения создает именно тот тип человеческого субъекта, который заранее для него требуется. Читатель не подвер­гается радикальной критике, а лишь возвращается к самому себе как либеральному субъекту. Все в читающем субъекте ставится под вопрос процессом чтения, кроме того, какой конкретно субъект находится перед нами, эти идеологические ограничения нельзя критиковать, иначе развалится вся модель. В этом смысле множе­ственность и бесконечная открытость процесса чтения допускаются благодаря тому, что они предполагают определенную разновидность закрытого единства, всегда остающегося на месте, — единства читающего субъекта, который изменяется и переходит свои грани­цы лишь за тем, чтобы более полно вернуться к себе. Разновидно­стью читателя, на которого литература оказывает воздействие наи­более глубоко, является человек, уже обладающий «правильными» способностями и ответными реакциями, искусный в обращении с определенными критическими техниками и опознающий опре­деленные литературные традиции. Но эта разновидность читателя менее всего нуждается во влиянии. Такой читатель «преобразован» уже изначально и готов пойти на риск дальнейших преобразова­ний уже в силу этого факта. По сути, рецептивная эстетика изучает реакцию на восприятие литературных текстов читателями в раз­ных исторических ситуациях, наряду с этим фиксируя перемены, которые претерпевает в читательском восприятии одно и то же ли­тературное произведение. Поэтому рецептивная эстетика в основ­ном опирается на исторические свидетельства, пытаясь обнару­жить господствующие установки в сознании читателей прошлого, определявшие понимание ими литературных текстов [Иглтон, 2010]. Подобные попытки, по словам Ханса Роберта Ясусса, ведут к «обновлению литературной истории» путем реконструкции «го­ризонта ожидания», который раскрывается через общепринятые среди читающей публики различных эпох представления о стан­дартах художественного мастерства. Одновременно «горизонт ожидания» позволяет нам осознать содержание и форму литературного текста исторически, то есть в процессе развертывания их понима­ния. «Тем самым, — утверждает Ясусс, — мы получаем возмож­ность уловить герменевтическое различие между прежним и ны­нешним пониманием произведения, и нам становится очевидна история его рецепции, связывающая оба этих временных момента» [История эстетики, 2011, с. 711].

Таким образом, рецептивная эстетика направлена на описание исторических условий, накладывающих отпечаток на восприятие литературы читателями той или иной эпохи. С точки зрения рецеп­тивной эстетики литература становится инструмент�