Публицистика Венгрии в межвоенный период (1918 - 1939)

Раздел: Зарубежная журналистика

Данная статья посвящена развитию публицистики Венгрии в межвоенный период — один из самых плодотворных для венгерской журналистики периодов. Выстраивая картину сложившейся ситуации, автор опирается на оригинальные статьи венгерских исследователей, на мемуары венгерских писателей и публицистов, работавших как в Венгрии, так и за ее пределами, на сами статьи, опубликованные в тот период.

Макс Вебер, отец социальных наук, был одним из первых, кто заметил важность общего конструкта под названием “идеальный тип” национального журналиста, а также предпринял попытку по­нять характер этой профессии (Weber, 1995: 331—334). Вебер от­метил, что журналисты долгое время не имели своей ячейки в си­стеме профессиональной стратификации; он также указывал на длительное негативное отношение к имиджу журналиста. Веберу принадлежит высказывание о том, что существует довольно много журналистов, которые потеряли свой путь и себя, “хотя именно в этой системе можно найти достаточное количество ценных, на­стоящих людей” (ibid). В период между двумя мировыми войнами в Венгрии появились публицисты, которых можно рассматривать в парадигме веберовского “идеального типа” и которые впослед­ствии стали путеводной звездой для будущих журналистов, кото­рым пришлось жить и работать в очень трудное для венгерского государства время — при смене режима — в 1989—1990 гг. Именно межвоенное время (1918—1939) можно рассматривать как тот зна­чимый период в венгерской журналистике, традиции которого найдут свое отражение в статьях современных публицистов.

Исторический контекст

После Первой мировой войны и подписания Трианонского до­говора¹ (1920), изменившего карту Центральной Европы, произо­шло отделение значительных территорий от Австро-Венгрии. Этот мирный договор означал разделение Венгрии, максимальное уменьшение ее размеров. По сей день слово “Трианон” у венгров ассоциируется с вопиющей несправедливостью. Существует даже такое понятие, как “трианонский синдром”. Однако для иных на­родов он означал возникновение их собственных национальных государств — Румынии, Югославии, Чехословакии. Венгрия же в период между двумя мировыми войнами попыталась изменить не­выгодные для нее условия Трианонского договора, но Будапешту в итоге пришлось опять смиряться с трианонскими границами. С господствовавшими в прессе того времени иллюзиями по поводу установления панславизма² как правящей идеологии было покон­чено. Если до конца Первой мировой войны издания Австро-Венг­рии демонстрировали лояльность и даже приверженность к идеям славянской взаимности (империя была враждебна любому нацио­нализму — его торжество означало бы ее исчезновение), то после 1918 г. позиции печатных органов резко разделились³.

Сразу после Первой мировой войны в прессе замелькал миф о “тюрьме народов”, который активно поддерживался пропагандой и националистической историографией стран—преемниц Австро-Венгрии, хотя политика Габсбургов была антинационалистическая. В действительности велась речь скорее об “инкубаторе наро­дов”, в котором на протяжении длительного времени были созданы достаточно благоприятные условия для культурного, эко­номического, а затем и политического развития множества этносов и постепенного превращения их в современные нации. К началу ХХ в. “гнездо” стало тесным для “птенцов”, Первая мировая война довершила дело, и “инкубатор народов” был разрушен. Если в прес­се до 1918 г. много внимания уделялось социальным достоинствам политики австро-венгерского государства — писали о пенсиях по инвалидности, специальных накопительных счетах для рабочих, о запрещении использования детского труда, об экономическом подъеме и росте благосостояния, — то затем журналистика, как и страна, оказалась разорванной идеями анархизма, социализма и большевизма. Эра монархических органов печати прошла. На­ступило время оппозиции. Газеты трубили о трудностях военной жизни. О несправедливости правительства Габсбургов, о том, что цены к концу войны выросли более чем в пятнадцать раз, что мно­гие живут на грани голода (Naplo).

Никакие военные и дипломатические успехи — крупнейшим из них стал выход России из войны в конце 1917 г. и подписанный вскоре Брестский мир (1918) (Чубарьян, 1964) — уже не могли вы­звать массового воодушевления. В газетах появились предсказания о том, что платить за роль немецкого “прицепного вагона” дунай­ской монархии придется превращением в сателлита северного со­седа — Германии. Распространение получили немецкоязычные из­дания австрийцев, выступавших за создание “Западной Австрии”, где все, кроме немцев, должны были находиться на позиции мень­шинств, подлежащих ассимиляции. Националисты резко акти­визировались по всей империи. 16 октября 1918 г. увидел свет им­ператорский манифест Карла I “Моим верным австрийским народам”, который можно смело рассматривать как достойнейший экземпляр послевоенной публицистики. В нем провозглашалось, что Австрия должна стать в соответствии с желаниями ее народов государством федеративным. В этом государстве каждая народ­ность образует свое собственное государство на территории, кото­рую населяет. “К народам, на самоопределении которых будет основана новая империя, обращаюсь я — дабы участвовали в сем великом деле посредством национальных советов, которые, будучи составлены из депутатов от каждого народа, должны представлять интересы оных народов в их отношениях между собой и с моим правительством. Да выйдет наше Отечество из военных бурь как союз свободных народов”⁴.

Наступил тот период времени, когда венгерская пресса стала рупором мнений самых талантливых и ярких публицистов, журна­листов, писателей и политиков. Кстати, такая же ситуация наблю­далась и в Польше в период Второй Польской Республики в 1918— 1939 гг., где динамичное развитие местной прессы способствовало росту ее общественного значения (Геруля, 2001). Со страниц газет зазвучали смелые и непреклонные голоса, на страницах сталкива­лись различные точки зрения. Это получило дополнительное значе­ние в свете достаточно строгого деления венгерских журналистов и редакторов межвоенного периода по этическому, профессио­нальному и возрастному критериям. С одной стороны, это были представители старой либеральной школы, которые “воспитыва­лись” при монархии, с другой — правые молодые журналисты, ко­торые “вышли” из траншей Первой мировой войны и сделали свои карьеры в 1930-е годы. Тем отчетливее звучали независимые голоса некоторых выдающихся журналистов, политиков и литера­торов, которые высказывались по важнейшим для нации вопро­сам, порою закрывая глаза на позицию того или иного издания. Именно они, на взгляд автора данной работы, принадлежат к тому “идеальному типу” журналистов, выделенному Вебером.

Некоторые венгерские исследователи (Balazs, 2007) отмечают, что венгерский межвоенный период по хронологии не совпадает с общемировым (общепринятой хронологии придерживаются и российские историки). В Венгрии межвоенным периодом они на­зывают эпоху Хорти⁵. Межвоенный период в большой степени ха­рактеризовался всплеском активной деятельности журналистов, их размышлением и о дальнейшей судьбе страны, полемикой пред­ставителей разных групп общества. Также между 1938—1944 гг. в стране проходила навязанная властями реструктуризация журна­листской элиты, ее целью была дискриминация журналистов ев­рейского происхождения. На практике оказалось, что современ­ники Хорти сильно преувеличивали власть своих соперников, включенных ими в “еврейскую социальную сеть”, и наличие у них враждебных целей.

В общем, хортистский режим сохранял дуалистическую либе­ральную традицию. Так, например, парламентская система, унасле­дованная от предыдущей эпохи, сохранилась почти без изменений вплоть до нацистской оккупации. Социально-демократические партии, которые пошли на компромисс с режимом Хорти, называ­ли эпоху “мягкой диктатурой”, а идеологи крестьянских партий — всего лишь буржуазно-демократической. Между тем сам Хорти характеризовал свободу прессы как источник бесчестия, антипат­риотизма и несчастий страны. Он обвинял прессу в разжигании левых революционных движений и в исходе Трианонского согла­шения. Здесь нельзя не упомянуть о характерной для межвоенного времени антисемитской проблеме в прессе. Современник Хорти, писатель и редактор Бэла Банга (Bela Bangha) писал, что пресса организовывала преступления против общества, и утверждал, что либеральная (большей частью еврейская) пресса ежедневно дозированно вливает секретный и медленный яд в кровь миллионов христиан (Balazs, 2007: 19). Обвинения Эндре Бойчи-Жилинского (Endre Bajcsy-Zsilinszky), который исследовал прессу первой половины ХХ в., также заключаются в доминировании журнали­стов еврейского происхождения во всех сферах национальной журналистики. На это национальное в Венгрии меньшинство также нападали по причине отличной от венгерской морали и модели по­ведения (ibid: 21). Выводы Бойчи-Жилинского были однознач­ными — нужно остановить данный процесс всеми доступными для этого средствами государственного вмешательства.

В парламентском кругу также модно было придерживаться ан­тисемитской позиции, называя еврейских интеллектуалов окку­пантами, которые заполонили литературу, искусство, театр, жур­налы и все главные сегменты общества (ibid: 22). Но дальше всех пошел Михай Колошвари-Борчо (Mihaly Kolosvary-Borsca), выпустив в 1944 г. книгу “Роль евреев в интеллектуальной жизни Венгрии”. В этой книге он интерпретировал развитие прессы как смену различных фаз еврейской борьбы за власть⁶.

В целом политическая идеология межвоенного периода показы­вает, что происхождение журналистов стало основным предметом общественного дискурса в эру Хорти. Политические идеологи иден­тифицировали своих соперников как еврейское лобби, либералов, масонов, или просто деструктивный элемент, причем переоценива­ли их власть, согласованность и враждебные цели. Как результат, культурная полемика затем переросла в политические репрессии при Хорти.

Традиции венгерской журналистики между двумя мировыми войнами опирались на следующую схему — “политика и общество в прессе — пресса в политике и обществе”. Достаточно привести характерный пример — в 1928 г. либеральный журналист Виси Йожеф (Veszi Jozsef) в канун своего 50-летия в профессии был избран в Верхнюю палату парламента. А журналист правых взглядов Карой Мороть-Мейслер (Karoly Marothy-Meizler) в 1920-е гг. был секре­тарем христианской социалистической партии, а карьеру заканчи­вал (будучи членом нацистской партии Салаши) как редактор нацистского “Пешти Уйшаг” (Pesti Ujsag, “Пештские новости”). А упомянутый в этой работе Михай Колошвари-Борчо и вовсе в 1939 г. стал президентом Национальной палаты прессы.

Персоналии

Выдающимся достижением этой эпохи было национальное воз­рождение в области культуры. Новая литература и журналистика, созданная Эндре Ади, Жигмондом Морицем и др., исходила как из западных, так и венгерских традиций.

Шандор Броди (Sandor Brody, 1863—1924), расцвет творчества которого приходится на 1920-е гг., считается по праву “законодате­лем стиля” современной публицистики, согласно мнению венгров, он был создателем литературного языка журналистики, который оказал большое влияние на прозу известного венгерского писателя Эндре Ади. Его произведения, повествующие о проблемах асси­миляции еврейства, о распаде еврейской семьи, насыщены драма­тизмом и лирикой. Масса сложных грамматических и лексических конструкций, сложная поэтика непростого венгерского языка сде­лали творчество Броди учебником для его последователей. Кстати, Иштван Бибо, венгерский политический деятель, публицист, по­литолог и писатель, несомненно, опирался на достижения своего предшественника. Первый сборник рассказов Броди “Нищета” вы­шел еще в 1884 г. Шандор был редактором литературного журнала “Ёвендё” (“Jovendo”, 1903—1906). Отстаивая принципы натура­лизма, Броди в своих рассказах и романах (таких как “Рыцарь солнца”, 1902, и др.), пьесах (“Кормилица”, 1902; “Учительница”, 1908) реалистически разоблачал буржуазно-помещичье хищниче­ство и аморализм, утверждал нравственную правоту простых людей⁷.

Журналист Игнотуш, или Вигельсберг Гюго (Гуго Файгельсберг, Ignotus, Veigelsberg Hugo, 1869—1949), обладал взглядом художника-импрессиониста и перенес в публицистику манеру живописцев. Он, как и ряд писателей еврейской национальности, примкнул к журналу “Нюгат” (Nyugat, “Запад”), западническая ориентация которого сыграла важную роль в истории венгерской литературы. Гюго волновали духовные искания и трагическая судьба европей­ского еврейства, свои статьи он начинал всегда от первого “обоб­щенного” лица, принадлежащего всем евреям Венгрии. Юрист по образованию, Игнотуш всю жизнь работал исключительно в обла­сти литературы. В 1891 г. вышел его первый сборник стихов “Стра­дания Шлемеля”, написанный под сильным влиянием Гейне и Иосифа Кисса. Стихи эти проникнуты ироническим отношением к самому себе, сочетающимся со скептицизмом и чувственным жизнеощущением. В политическом отношении Игнотуш находился под различными влияниями: политический сотрудник консерватора-аристократа Юлия Андраши, Гюго был также связан и с пред­ставителями мелкобуржуазного радикализма. Он проповедовал нечто вроде феодально-консервативного социализма и вместе с тем заигрывал с мелкобуржуазной революционной демократией.

Во время войны Гюго поддерживал в лицемерно-пацифистском духе империалистическую политику монархии. После революции ему была доверена политическая работа за границей, в связи с чем он долгое время не мог вернуться в Венгрию после победы контрре­волюции. Чтобы искупить свое космополитическое прошлое, Игнотуш развернул за границей широкую журналистскую деятель­ность в националистическом духе. В политических статьях 1930-х и 1940-х гг. Игнотуш выражает упадническое настроение мелкой буржуазии, разочаровавшейся в революции.

Вошла в историю и публицистика Морица Жигмонда (Moricz Zsigmond, 1879—1942), который опубликовал бесчисленное коли­чество репортажей, наполненных достоверными деталями. Жигмонд родился в крестьянской семье, учился в Дебреценском уни­верситете, где занимался журналистикой. Известность Морицу принес рассказ “Семь крейцеров” (1908). Его романы из сельской жизни — “Самородок”, “Захолустье” (оба 1911), “Факел” (1917) и многие другие его произведения проникнуты сочувствием к простым людям. В 1918 г. Мориц приветствовал буржуазно­демократическую революцию, а в 1919 г. — Венгерскую советскую республику. В 1920 г. публицист опубликовал роман “Будь честным до самой смерти”, в котором нашли отражение поэтические вос­поминания о детстве. В романах “Барские затеи” (1927), “Жаркие поля” (1929), “Родственники” (1930) Мориц показал распад фео­дально-дворянской Венгрии, корыстолюбие капиталистов. В 1935 г. он опубликовал роман “Счастливый человек” о трагической судьбе венгерского крестьянина, обреченного на безысходную нищету в мире стяжателей. В последние годы жизни Мориц все больше про­никался бунтарскими настроениями и “уходил в литературу”. Его творчество, развивавшееся в русле критического реализма, зани­мает значительное место в венгерской литературе (ibid).

Йено Хелтои (Jeno Heltai, 1871—1957) прославился изобретени­ем стихотворной публицистики. Двоюродный брат Т. Герцля, пред­ставлял в венгерской журналистике и литературе “гейневскую” традицию. Он выступил подлинным новатором, играя с граммати­ческими �